Михаил Филиппов - Осажденный Севастополь

Взяв с собою Стеценко, Корнилов поехал по бастионам и проехал всю линию, передавая главным начальникам вести из армии.

После этого объезда Стеценко почувствовал себя совершенно разбитым от усталости и зашел к своему знакомому моряку Викорсту, жившему на Северной. Не застав хозяина, он велел его денщику стащить с себя сапоги, преспокойно разлегся на его постели и заснул сном праведника. Проспав несколько часов, Стеценко был разбужен сильным стуком в дверь.

— Кто там? — спросил он.

— Вставайте, ваше благородие, — сказал денщик, — за вами пришли.

Денщик был из молодых и довольно нерасторопный и непонятливый. Он даже не знал фамилии Стеценко и не догадался спросить его, кто он.

Наскоро одевшись, Стеценко отворил дверь. Вошел господин, в котором Стеценко тотчас узнал севастопольского полицмейстера. Полицмейстер, наоборот, не знал в лицо Стеценко.

— Честь имею рекомендоваться: здешний полицмейстер, — официальным тоном произнес вошедший и сел на стул. — Позвольте спросить ваш паспорт…

— Паспорт? Да ведь я ординарец главнокомандующего, — ничего не понимая, спросил Стеценко.

— Как ординарец?.. Да что же это я, в самом деле, ослеп, что ли?! воскликнул в свою очередь полицмейстер. — Да вы правду ли говорите, милостивый государь? Вы русский или поляк?

— Удивляюсь вашим вопросам. Да вот, слава Богу, Викорст. Выручи, голубчик. Не знаю, за кого меня принимает господин полицмейстер.

— Что? В чем дело? — спросил вошедший Викорст, обнимаясь с товарищем и подавая руку полицмейстеру, которого знал лично. — Рекомендую: лейтенант Стеценко, ординарец светлейшего.

Полицмейстер совсем опешил.

— Простите, ради Бога! Представьте, какое недоразумение! Ко мне прибежал ваш денщик, заявивший, что какой-то незнакомый ему офицер явился на вашу квартиру и расположился как дома. Между тем в городе ходит слух, что к нам пробрался какой-то переодетый поляк, неприятельский шпион… Я и вообразил! Ведь находит же иногда на человека затмение!

— Так вы меня приняли за французского шпиона! — сказал Стеценко, расхохотавшись. — Благодарю, не ожидал! Ну, господин полицмейстер, теперь одно из двух: либо на ваш счет выпивка, либо я вызываю вас на дуэль за оскорбление.

— Я, разумеется, предпочитаю первое, так как для дуэли я слишком стар, а в свое время и мы дрались… Хе-хе-хе!

— Нет, господа, как хотите, я хозяин, и вся история вышла по глупости моего остолопа, поэтому выпивка на мой счет…

— Если хотите, грех пополам, — настаивал полицмейстер. — Только уж если выпивка, так знаете, чтобы был настоящий пунш, не так, как теперь пьет молодежь, а по-старинному.

— Будет. Эй ты, образина! — позвал Викорст своего денщика. — Следовало бы тебя вздуть за излишнее усердие! А знаете, — сказал он, когда денщик ушел за напитками, — в народе ужасно тревожное настроение. Сегодня здесь на базаре исколотили одного татарина, приняв его за шпиона.

Недоразумение было заглажено пуншем, приготовленным самим полицмейстером по всем правилам искусства.

Ночью Стеценко отправился назад, в главную квартиру, отыскав на базаре нового проводника.

X

В ауле Дуванкиой, подле Бахчисарая, стоял. Тарутинский полк в составе трех батальонов: мы уже знаем, что один батальон был по ошибке брошен на дороге и давно вернулся в Севастополь.

Был вечер. Горели костры. Солдаты отдыхали, кто сидел или лежал, вытянувши ноги, кто разувался и сушил портянки, кто снимал шинель и украдкой вынимал назойливое насекомое.

— Этого, ребята, стыдиться нечего! — сказал своим солдатам батальонный командир Горев и для примера снял с себя все и велел денщику подержать свою одежду над огнем. Солдаты увлеклись примером начальника, и вскоре бивуак принял вид стана краснокожих дикарей.

Не успели солдаты одеться, как им представилось развлечение. Привели первого французского дезертира. Это был немец, насильно взятый на службу в Париже. Когда с ним заговорили по-французски, он покачал головой и сказал: "Ich bin]а еш ОеШзсЬег (ведь я немец)". Позвали поручика Гове, отлично знавшего по-немецки, и повели дезертира к командиру полка генералу Волкову.

— Вы хотите поесть? — спросил генерал, а Гове перевел по-немецки.

— O Ja (о да), — ответил немец и объяснил, что голоден, целый день не ел, да и убежал главным образом потому, что плохо кормят.

Немец довольно добросовестно отвечал на расспросы, только уменьшил число неприятелей.

На другой день тарутинцев повели еще ближе к Бахчисараю, и тут-то было бы им раздолье, если бы не два обстоятельства: отсутствие черного хлеба и строгость генерала Кирьякова, начальника их дивизии.

Несмотря на то что варились отличные щи, жарилась баранина, которую можно было за бесценок иметь от казаков, а порою попадались арбузы и дыни, солдатские желудки скучали за черным хлебом и не довольствовались татарскими булками. Зато фруктами просто объедались.

Раз как-то ночью известный нам талантливый тарутинский поэт, бывший подпрапорщик Иванов 2-й, уже произведенный, гулял с товарищем-поручиком в окрестностях Бахчисарая. Он был в самом поэтическом настроении, задумывал написать поэму под заглавием "Мария Потоцкая, или Прекрасная крымская пленница" и рассказывал поручику сюжет поэмы.

— Конечно, я не думаю соперничать с Пушкиным, — скромно сознался юный поэт, — но у меня выйдет ближе к местным преданиям, чем у Пушкина. Вот послушай…

Вдруг за стеною, окружавшею сад хутора, мимо которого они проходили, послышался странный, подозрительный шум. Слышалось какое-то щелканье, сопровождаемое звяканьем оружия.

— Слышишь? — сказал Иванов, схватив за руку поручика. — Что бы это значило, — уж не забрался ли туда неприятель?

— Пойдем, скорее известим ротного, — сказал поручик, но из сада вдруг послышалось забористое русское словцо, тотчас изобличившее присутствие в нем своих.

— Э, да это, кажется, наши молодцы там забавляются. Эй, ребята, кто там? — крикнул поручик.

— Свои, ваше благородие, там кругом есть калитка, зайдите. Страсть сколько орешков!

Офицеры последовали приглашению. Несмотря на ночную темноту, было видно, что под деревьями лежат груды миндальной скорлупы. Солдаты штыками сбивали миндаль и волошские орехи и лакомились всласть.

— Ах вы скоты этакие! — для начала выругался поручик. — Ведь это чужое добро, как же вы смеете обрывать деревья?

— Помилуйте, ваше благородие, — сказал один из солдат побойчее, — тут орехи всякий татарин ест, так уж как не взять солдату? В Москве, чай, одни дворяне да купцы едят такие орешки, а тут сколько хошь. Пожалуйте, ваше благородие, скорлупу я камешком разбил.