Анатолий Левандовский - Сердце моего Марата (Повесть о Жане Поле Марате)

Я не скрыл удивления:

— Полно, учитель! Год назад никто не мог этого предвидеть!

— Ты возмущен моей похвальбой? Ну что ж, возьми завтра на полке один из апрельских номеров «Друга народа» за прошлый год и там прочтешь, как автор предлагает патриотам пристально следить за Дюмурье. Эх, Фома неверный! Ты разве забыл, чем обернулись все мои предсказания? Я как-то подсчитывал для смеху, и набралось около трехсот моих пророчеств, сбывшихся в ходе революции. Я первый указал на Мирабо, как на предателя, подкупленного двором. Надо мной тогда посмеялись, а прах великого оратора поместили в Пантеон. И что же? Недавно на процессе тирана всплыли документы, которые не оставляют ни малейших сомнений в моей правоте: он действительно продался! Я первый указал на Байи, как на изменника; все же прочие в то время восхищались этим «превосходным администратором». Да, тогда мне никто не поверил, а потом бывший мэр блестяще подтвердил мои слова, расстреляв народ на Марсовом поле, и недавно народ повесил его чучело! Я первый стал обличать Лафайета. В то время многие были со мной не согласны, а потом, бежав к врагам после неудачной попытки поднять мятеж, он сам расписался в своей измене! Я думаю, можно не продолжать? Не вспоминать святого Неккера и иже с ним? Не буду. Но вернемся к Дюмурье, Если впервые я заподозрил его еще в прошлом апреле, то окончательно убедился в своей правоте в октябре, когда для всех прочих он был в зените славы.

— Как это произошло, учитель?

— Ты не знаешь? Впрочем, откуда же тебе знать! Ладно, слушай. Он приехал с фронта, чтобы разнюхать, как обстоит дело с Капетом. Все в столице расшаркивались перед ним, а государственные люди буквально из кожи вон лезли, чтобы выразить герою свои умиление и любовь. Я один понимал, что «герой» интригует и готовит капкан свободе. Но мне хотелось увидеться с ним лично, чтобы посмотреть в его подлые глаза. Я нашел предлог и вместе с двумя патриотами отправился в особняк на улице Шантерен, где в честь генерала устроили пышный праздник. Ты не знаешь, что такое особняк на улице Шантерен? Это роскошное жилье нашего друга Тальма, который, к сожалению, очень сблизился с бриссотинцами. Так вот, мы ввалились к этим господам незваными гостями. Боже, какой поднялся переполох! Полуобнаженные нимфы, визжа, разбежались по углам. Верньо и компания чувствовали себя шокированными в высшей степени… Я обменялся всего несколькими фразами с Дюмурье, и он тотчас же опустил глаза… Что и следовало ожидать. С тех пор я уже не давал ему покоя. Я бил в набат непрерывно, вплоть до сего дня. Что толку? Все закончилось, как обычно, — спохватились, когда уже было поздно. Вся беда в том, что этот авантюрист потянул за собой кое-кого из патриотов. Робеспьер, правда, разобрался в нем довольно быстро, но вот Дантон… Да, наш экс-председатель Кордельеров что-то стал сдавать. Он слишком часто оказывается между двумя стульями. Ты, вероятно; не знаешь: он крупно разбогател за последнее время, а большие деньги никогда не ведут к добру. Пришлось вызволять его из трясины. Теперь он снова наш, но надолго ли?.. В целом история с Дюмурье — еще один удар государственным людям.

— А кого это вы все время величаете «государственными людьми»?

— Ты не понял? Да все их же, наших друзей-бриссотинцев. Во время суда над Капетом они хорохорились: «Мы, как государственные люди, должны сказать…», «В качестве государственных людей мы не потерпим…» и тому подобное. Вот я в насмешку и прозвал их государственными людьми, а теперь эта кличка пристала к ним, словно вторая кожа… «Не потерпим…» Ничего, потерпели… Они сначала судорожно пытались спасти Людовика, а затем выдали его с головой — в этом они все. Да, на суде тирана они оскандалились в первый раз, проморгав Вандейский мятеж — во второй, а теперь, с Дюмурье, — в третий. Я думаю, еще один-два подобных просчета, и их песня спета…

— Учитель, почему вы так ненавидите их?

Марат покачал головой:

— Ты ошибаешься. Я вовсе их не ненавижу. Клянусь тебе, я готов простить им всю их травлю, все зло и горечь, какие они доставили мне лично. Но я не могу простить им демагогию, то, как они измываются над народом и обманывают его, втайне готовя ему новые цепи. Все они богачи или адвокаты богачей, а богачи по самой своей природе не могут быть друзьями народа. Богатые всегда утесняли и всегда будут утеснять бедняков. Поэтому-то, кстати сказать, я так обеспокоен новым положением нашего Дантона. Государственные люди только и думают о том, чтобы закончить революцию и наслаждаться награбленным, а подлинные патриоты стремятся продолжить революцию до тех пор, пока не будут удовлетворены интересы большинства, всех тех, кто страдал при старом порядке и продолжает страдать сегодня. Вот мой символ веры. Вот почему я борюсь против клики Бриссо — Ролана.

Пока мы, беседуя таким образом, шли по темным улицам, я, несколько раз невольно оглядываясь, заметил человека, который упорно следовал за нами. Сначала не обратив на него внимания, я, в конце концов, начал тревожиться: преследователь, отличавшийся огромным ростом, и не собирался отставать! Я поделился своими сомнениями с Маратом. Он поначалу насторожился, но, рассмотрев нашего преследователя, вдруг начал хохотать.

— Ну, этот нам не страшен. Это мой добровольный телохранитель. Славный человек, богатырь с душой ребенка, бывший сапер Роше. Он давно питает ко мне особые чувства. А тут как-то я чуть было не подвергся нападению неких молодчиков — государственные люди не брезгают ничем. Так вот, один из шпионов едва унес ноги, другому же Роше так вправил кости, что вряд ли ему поможет больница… С тех пор честный сапер следует за мной повсюду, а я, к стыду своему, большей частью этого и не замечаю… Эй, Роше!..

Человек подошел. Это был бородач атлетического сложения. Марат познакомил нас, и в клуб мы вошли уже втроем.

Клуб, окрещенный Обществом друзей свободы и равенства, хотя в разговоре его по-прежнему называли Якобинским клубом или просто Якобинцами, давно уже покинул библиотеку монастыря, ставшую тесной и переданную Братскому обществу; друзья свободы и равенства теперь заседали в самой якобинской обители — в несравненно более обширном помещении с несколькими рядами скамей и большими галереями для публики. Впрочем, «публике» проникнуть в клуб было нелегко. По новому регламенту вход на галереи допускался только по особым билетам, которые выдавались с большой осмотрительностью. Иностранец, сколь бы уважаем он ни был, не имел права получить билет более чем на одно посещение; члены филиальных обществ по представлении своих мандатов наделялись контрамаркой, годной на три педели. Для того чтобы не пускать зрителей с галерей в зал заседаний, было установлено, что каждый действительный член на все время пребывания в зале должен прикреплять свой билет к петлице фрака.