Вилли Биркемайер - Оазис человечности 7280/1. Воспоминания немецкого военнопленного

…И она повела меня показывать комнату. Там кровать со свежим бельем и подушками, на стене два пейзажа. В шкафу медицинские книги и русские художественные. Кувшин с водой и таз, как в кабинете у Маши, — чтобы мыть руки. Стол с тремя стульями, на скатерти уже стоит тарелка с яблоками.

«Ну, как тебе нравится? Это твоя комната, будешь жить один. Ну, может, и для меня тут найдется местечко, если я к тебе загляну». Я ведь собирался просить ее, чтобы меня отпустили домой, а что происходит? Мы уже обнимаемся. «Вот мы и обновим твою комнату…» Очутились, конечно, в новой постели.

Тишина, слышу только Машино дыхание. Пробую заговорить: «Дорогая Маша, у меня к тебе большая просьба…» И дальше о том, как я ею восхищаюсь, какая замечательная у нас с ней любовь и что ничего подобного я раньше не знал. И как это удивительно, что она решилась на такое со мной, пленным… «Но ведь я, дорогая Маша, уже пятый год как за колючей проволокой! И я хочу домой… Ты же меня любишь! Помоги мне, пожалуйста, помоги уехать вместе со всеми!»

Она меня не прерывает, только слушает и молчит.

«Пойми меня, Маша, пожалуйста! Мне с тобой хорошо, просто замечательно, но мне надо домой. Помоги мне!»

Маша не отвечает, только зажимает мне рот и всхлипывает. Так проходит долгая ночь, в объятиях, молчании и почти без сна. И утром, не выспавшись, мы молчим, даже почти не смотрим друг на друга. А что еще можно сказать? Я хотел бы утешить Машу, но ведь планы ее совершенно нереальны! Она и сама это поймет, если посмотрит на дело трезво… Так я и ушел, оставив Машу в слезах в той самой комнате, где она хотела начать новую жизнь.

Соседи по комнате утешают меня — мол, ничего, ведь это не навсегда, скоро придет и твоя очередь. А мне не до них. И я свалился спать. Разбудил меня Макс — пришел показывать свой новый мундир. Сказал, что уже готовят списки на каждый вагон — по рабочим бригадам, в том порядке, как получают обмундирование. И мы с ним пошли в коменданту Зоукопу. Пусть будет — представиться в новой форме.

«Не горюй, сынок, — обнял меня Макс Зоукоп. — Будем терпеть вместе!» Слабое утешение, но все же хорошо, что рядом будет взрослый человек. Еще один Макс… «Я слышал, — продолжает комендант, — что у тебя теперь в лазарете отдельная комната. Ты, случаем, не вскружил ли голову докторше, Марии Петровне?»

Чувствую, что краснею, но он, кажется, не заметил. Ведь, кроме друга Макса, никто не должен об этом знать. А что, если секретная служба уже проведала? Я ведь спрашивал Машу про тот случай, когда ей выговаривали на проходной, а что она ответила — «Tschorts nimi», больше ничего…

В субботу рано утром начнется посадка в эшелон, чтобы в обед тронуться, если будет свободна ветка. Им ведь придется, наверное, всех пропускать, даже товарные поезда… А вдруг Владимир Степанович передумает и отпустит меня? Ведь вчера он такое устроил — кто бы мог подумать! К нам опять приехал фургон со сладостями, печеньем, конфетами, шоколадом. И с вином, представляете себе, вино! Ну и разные прохладительные напитки, и хлебный Kwas, он немного похож на пиво.

Офицеры при этом присутствовали, все было вполне прилично. Последнее время нам всегда вьщавали получку, так что деньги у всех были. Некоторым вино не пошло впрок, их пришлось уводить и укладывать спать. Офицеры на это, можно сказать, не обращали внимания, буфет не закрыли, и он торговал, что называется, до последней бутылки. Хорошие проводы перед отъездом! Кроме тех, кто упился, никто, наверное, спать так и не ложился. Я тоже…

Часам к десяти вечера мы с Максом добрались до кроватей. Что такое? Открывается дверь, входит русский солдат, охранник. «Вилли Биркемайер, dawaj bistreje, beri wsjo, pojdemf» У меня трясутся колени. Никто не спит, со мной прощаются, Манфред и Вольфганг обнимают меня, желают счастья. Какого, где? В Сибири, в каком-нибудь штрафном лагере? Макс проводил меня до двери, обнял: «Ну, держись!» Я хочу закричать, но почему-то молчу, звуки не выходят из меня. И в какой-то странной апатии шагаю вслед за солдатом к воротам лагеря.

Рядом с проходной — калитка. Солдат ее открывает и говорит мне: «Idi, idi!» Куда я должен идти, в чем дело? И вот я прошел через эту калитку и оказался за воротами лагеря. Из темноты мне навстречу — яркий луч от электрического фонаря. За ним в темноте человек, который светит мне в лицо. На все еще подгибающихся ногах я делаю несколько шагов навстречу. Это Мария Петровна, Маша! «Dawaj, dawaj bistreje» — повторяет сдавленным голосом. Но она же не может быстро идти!

Отойдя немного, уже в полной темноте, мы остановились, обнялись. У Маши заплаканное лицо. Но в чем дело, что случилось? Она не отвечает и ведет меня за собой дальше. И вот мы у запасного пути, на котором стоят наши вагоны. В них мои товарищи поедут домой…

«Ищи вагон-кухню, ты же знаешь, где он. Залезай туда и жди поваров. Будешь у них писарем!» — командует Маша улыбаясь, а у самой слезы капают. Последний поцелуй, на объятия уже нет времени — и Маша, всхлипывая, исчезает в темноте. А мне остается только крикнуть вдогонку: «Спасибо!»

Как она все это устроила, как рисковала! Послала солдата, чтобы он вывел меня из лагеря. Что она должна была пообещать ему за это? Или просто приказала, ведь она офицер. А если раскроется, что я в поезде без разрешения, а провела меня она? Подумать страшно, что с ней тогда будет…

Вагон-кухню я нашел быстро, легко раздвинул двери и влез. И уселся тут же, прямо на полу, свесив ноги. Еще не могу прийти в себя от счастья — я в поезде, я поеду домой! Мама, папа, брат Фриц, я возвращаюсь! Крикнуть хочется, но, может быть, мне надо спрятаться? И что же с Ниной? Она же уверена, что, когда остальные уедут, я останусь в лагере. Не могу же я уехать, не попрощавшись с Ниной! Стоп, а сумею ли я найти ее домик? От завода — еще нашел бы, но отсюда…

И я спустился из вагона на землю и двинулся прямо вдоль рельс по направлению к заводу — он-то ярко освещен. Шел долго, когда показалась первая улица, свернул в нее. Прошел еще немного, и — вот здорово, опять железнодорожный путь, чувствую, что это та самая ветка, вдоль которой мы с Ниной пробирались от заводских ворот к ней домой. Пошел вдоль нее, прошел еще немного и увидел издали ее домишко, его ни с каким другим не спутаешь.

Стучу в дверь, колочу сильнее, и вот дверь приоткрывается, за ней — Нина! Увидела в щель, что это я, едва не закричала: «Что случилось, мой любимый, почему ты ночью?» — «Объясню потом, а сейчас одевайся скорей, и пошли! Это мои последние часы в плену, я еду домой. Идем скорей, до рассвета можем пробыть вместе!»

Уж не знаю, сразу ли поняла Нина. Но мы уже шагаем — обратно к запасным путям, где стоит наш состав, к кухонному вагону. Обратная дорога проще и быстрее, Нина здесь лучше меня разбирается. Только теперь до меня дошло, как я опять рисковал. Да ведь в этом мундире, хоть и без букв, любой бы понял, что я — пленный немец. Ладно, пронесло! И вот я уже устраиваю возле вагона, со стороны кукурузного поля, уютное «гнездо» из стеблей кукурузы, а укрыться можно моим мундиром и Нининым пальто. Да и не важно все это, главное — мы проведем эти часы вместе!