Владимир Архангельский - Фрунзе

Старый русский генерал Скалон застрелился во время переговоров в Бресте.

Михаил Фрунзе поступил иначе: он не подчинился решению VII экстренного съезда партии, который обязывал коммунистов одобрить «похабный мир».

Пасмурным мартовским утром приехал Фрунзе на IV Всероссийский съезд Советов. Он заседал в Москве, в белоколонном зале Дворянского собрания, так как правительство под угрозой падения красного Питера только что переехало в древнюю русскую столицу.

Обстановка была туманная. Местные Советы в отношении к Брестскому миру разделились почти поровну: 262 высказались «за», 233 — «против». Ленин выступил с докладом на большевистской фракции съезда, и делегаты подавляющим большинством одобрили решения VII съезда партии. «Левые коммунисты» заявили, что они выступят с декларацией против мира. ЦК срочно принял решение: «…все члены партии на съезде Советов обязаны голосовать так, как решила партия.

Чтение сепаратной декларации на съезде Советов ЦК вынужден будет рассматривать как нарушение партийной дисциплины».

Был доверительный разговор у Фрунзе с Бубновым, который у «левых коммунистов» стоял на крайнем левом фланге.

— Ты с нами, Арсений? — нервно спросил Химик.

Фрунзе задумался:

— Я с партией, Андрей! Вашу декларацию подпишу. Но от голосования воздержусь, потому что мне дан такой наказ в Иваново-Вознесенске и в Шуе.

— Странно! Либо — «против», либо — «за»! Иного выхода я не мыслю. Хочешь набросить петлю на шею России?

— Нет. Просто я держусь точной и ясной позиции Ленина на Апрельской конференции 1917 года: мы не пацифисты и не можем отрешиться от революционной войны. Но что-то Ленин знает больше меня, и против него голосовать я не буду…

На том и оборвался этот мимолетный разговор.

— Вы еще колеблетесь, Арсений? — стремительно подошла Елена Стасова, когда Фрунзе курил, опершись на колонну.

— Борюсь сам с собой, — ответил он доверчиво.

— Я колебалась бесконечно долго. Но убедил меня Владимир Ильич: солдаты не способны вести войну, Красная гвардия еще не набрала силу. Да и угроза его уйти с постов лишила меня сил бороться против его линии. Вы думаете, ему легко? Я была у него, когда Карахан привез текст Брестского мирного договора и бросил его на стол. Ленин отшатнулся. «Вы хотите, чтобы я не только подписал этот похабный мир, но еще стал бы его читать. Нет, нет, никогда!..» Может, вам поговорить с Владимиром Ильичем?

— Не могу, Елена Дмитриевна! С Лениным надо говорить, бесконечно веря ему. Или кидаться против него в бой, как это делают Химик, Бухарин или дерзкий Ломов. У меня нет ясной позиции. Но голосовать за грабительский мир — нет сил!..

Была встреча и еще с одной женщиной — с Ольгой Розановой, которая представляла на съезде соседей-ярославцев.

— Как вы? — спросил ее Фрунзе.

— С просветлением, Михаил Васильевич! До января все стояли за войну, требовали разорвать переговоры. Революционного пылу было достаточно. А потом угомонились.

— Что так?

— Запись в социалистическую армию прошла плохо. Едва сколотили полк. Так что не до войны сейчас. Конечно, на сердце тоска: контрибуция — шесть миллиардов. Потеряны Польша, Литва, Прибалтика, Украина. Жутко! Но ведь будет светлый день, когда немецкие рабочие спихнут с трона своего кайзера? Вот этой мыслью и держусь!

Делегаты забили зал. Громовым голосом открыл заседание Яков Свердлов. С докладом выступил Георгий Чичерин — по виду профессор, с мягкими манерами и удивительно тихим голосом. Он еще держался неуверенно, так как недавно заменил Троцкого на посту народного комиссара по иностранным делам.

Не скрывая душевной боли и волнения, он сказал:

— Чрезвычайно тяжелы условия мира. Но их надо принять, только в этом спасение новой России!..

Оглушающими овациями встретил съезд Владимира Ильича Ленина. Он стремительно подошел к трибуне, левой рукой приглаживал редкие волосы. Ему аплодировали долго. И со всех сторон что-то кричали недоброжелатели. А он стоял спокойно, поглядывая на часы. И в наступившей вдруг тишине послышался его звонкий голос:

— Товарищи, нам приходится решать сегодня вопрос, который знаменует поворотный пункт в развитии русской и не только русской, а и международной революции, чтобы правильно решить вопрос о том тягчайшем мире, который заключили представители Советской власти в Брест-Литовске и который Советская власть предлагает утвердить, или ратифицировать…

Он говорил о позорном мире, о Тильзитском мире, от которого не пал немецкий народ, как не падет от Брестского мира народ России. Он говорил о передышке, которую несет этот мир, и о силах революции за рубежом, которые неизбежно придут на помощь пролетариату Советской России.

Каждые пять-семь минут речь его прерывалась то аплодисментами, то истошными криками: «Ложь!», «Демагогия!», «Предательство!»

С содокладом выступил левый эсер Камков. Ужасом веяло от его аргументов: большевики отказались от всех завоеваний революции; возможное спасение страны — в партизанской войне. Одновременно Камков грозился выйти из правительства, потому что в час отчаяния не видел выхода даже в этой войне.

— Мы, товарищи, не скрываем перед вами той печальной истины, что, может быть, выхода нет и в вооруженном сопротивлении!

Мартов вовсе распоясался на трибуне. Он обрушился на всю политику большевиков, сравнил съезд с «волостным сходом», где исправник требует от темных мужиков подчиниться его решению без всякого рассуждения.

В кулуарах продолжал собирать подписи под декларацией «левых коммунистов» Валериан Куйбышев — высокий, лобастый, с кудрявой шевелюрой, — тот самый Адамчик, с которым Фрунзе виделся в Манзурке летом 1915 года.

— Михаил Васильевич? — раскинув руки, шагнул к нему Куйбышев. — Какими молитвами? Откуда?

— Мы ивановские, — Фрунзе обрадовался встрече.

— Так вы же приняли решение против Брестского мира?

— Было такое.

— Рад за вас! Ставьте подпись под декларацией, — Куйбышев решительно подхватил Фрунзе под локоть и указал на столик возле окна.

— Я подпишу, подчиняясь решению комитета. Но при голосовании воздержусь.

— Да вы что? Сговорились, что ли? И Инесса Арманд, и Павел Дыбенко с Емельяном Ярославским, и Григорий Усиевич с Михаилом Покровским ставят точно такое же условие.

— Нет, я не сговаривался, хотя видел Емельяна и говорил с ним. Действую по велению совести, Валериан Владимирович. С Ильичем я не согласен, но не до такой степени, чтобы выступать против него…

Куйбышев прочел декларацию. Ее основная мысль была изложена так: «…Этот договор не должен быть утвержден, напротив, его нужно заменить призывом к священной обороне социалистической революции».