Владимир Бараев - Высоких мыслей достоянье. Повесть о Михаиле Бестужеве

На этом музыкальном вечере Бестужев увидел в генерал-губернаторской ложе поднявшегося Муравьева, тот глянул на него и что-то сказал Дадешкилиани. Сандро кивнул и скрылся за портьерой. «Какое-то срочное дело», — подумал Бестужев и очень удивился, когда Сандро подошел к нему в фойе и сказал, что Николай Николаевич просит его к себе.

ВИЗИТ К МУРАВЬЕВУ-АМУРСКОМУ

Генерал-губернатор сидел в кабинете и что-то писал.

— Ну как вам иллюминация? — кивнул он на огни за окнами.

— Даже в Петербурге не припомню такой.

— Вчера пришел пакет от Перовского. Судя по его словам, иллюминация в Пекине была даже лучше нашей. Китайцы отметили Айгунский трактат как самое большое празднество. «Нежность богдыхана к русским неописуема», — пишет Петр Николаевич. Но маньчжурская династия близка к падению, и произойдет это в ближайшие годы, от силы — десятилетия…

«А сколько продержится династия Романовых? Как бы граф ответил на этот вопрос?»— подумал Бестужев. Видимо, уловив что-то в лице собеседника, Муравьев истолковал это как недоверие к своим словам и стал их обосновывать.

— Виной всему — самоизоляция Китая. Западные страны развивают промышленность, торговлю, перевооружают армию, флот, на тот же путь становится Япония, а Китай замер в вековой дреме и безнадежно отстал. Вот почему не стоит входить в сношения с нынешним богдыханом. Потому-то я был против маневров Путятина… И все же хорошо, что вопреки всему нам удалось восстановить естественную границу по Амуру.

— И вот теперь самая пора подумать о южных портах, — сказал Бестужев.

— Опять вы за свое, — улыбнулся Муравьев, — но сейчас соглашаюсь с вами. Новый трактат предоставляет нам такую возможность.

— На Тихом океане необходима крепость вроде Кронштадта или Севастополя…

В это время дежурный офицер принес только что доставленную почту. Распечатав конверты, Муравьев прочитал письма, потом взялся за пакеты и достал кипы газет. Бестужев обомлел — «Колокол»! Муравьев, довольный произведенным впечатлением, встал из своето кресла, раскрыл один из шкафов.

— Смотрите! — на полках лежали комплекты «Колокола» и все выпуски «Полярной звезды». — Вы их читали?

Бестужев замялся, а Муравьев улыбнулся.

— По глазам вижу, читали. Впрочем, ладно… Пример этих изданий навел меня на мысль о пользе печати как отдушины для спускания паров общественного мнения. Пусть пишут, витийствуют на бумаге, разряжают страсти и напряжение умов. Пусть выявляются смутьяны… Впрочем, меня занесло, — не без цинизма заметил Муравьев, — и посему я решил расширить местную печать. Зачем узнавать все только из-за границы? Помимо «Губернских ведомостей» скоро будет выходить первая частная газета, назовем ее «Амур». Редактором будет Загоскин, цензором — я. Пусть пишут о безобразиях в откупкых делах, о недостатках в городе и губернии, а то действительно забывается кое-кто от полной бесконтрольности и безнаказанности…

«Прелюбопытные рассуждения, — подумал Бестужев. — Но Муравьев не учитывает того, что печать — палка о двух концах. Однако же долго еще гласность в России будет трубою, которую будет затыкать такой вот капельмейстер в мундире».

Муравьев собрал только что пришедшие номера «Колокола» и начал укладывать их в шкаф. Пока он возился там, Бестужев увидел на столе список представленных к наградам за Айтунский договор. В начале четко видна цифра 220, затем — названия орденов разных степеней Святого Владимира, Святой Анны, Святого Станислава, медалей, золотых и серебряных, на Андреевской и других лентах. Множество людей представлено к единовременным денежным наградам и пожизненным пенсионам. Список китайцев возглавляли генерал Ишань и айгунский амбань Джераминга.

Вернувшись к столу, Муравьев понял, что Бестужев увидел список, и высказал сомнение в том, что в Петербурге одобрят такое количество награжденных.

— Не знаю, как Горчаков, но другие чиновники министерства иностранных дел ох и скупы на награды! Грешным делом хотел и вас включить сюда, но понял, что это невозможно…

Удивлению Бестужева не было предела. Неужто и впрямь было так или Муравьев придумал это сейчас? Этого ему никогда не узнать.

— Извините, Николай Николаевич, есть у меня небольшая просьба, но она не связана с этим, — он кивнул на список.

— Опять печетесь о ком-нибудь? При каждой встрече вы хлопочете за других, а у вас-то как дела с расчетами? Как семья, дети?

— С расчетами небольшая заминка, но, думаю, раз решится, а нет, обращусь к вам…

Начав рассказывать о доме, об отъезде сестер, он вдруг почувствовал, что Муравьев хоть и смотрит на него, но думает о чем-то своем. Это обидело Бестужева, и он умолк.

— Простите, вы что-то сказали? — очнулся Муравьев.

— Хочу попросить за своего сослуживца Луцкого.

— Луцкого?.. А, это тот, что в Нерчинском уезде? Уж больно строптив — столько побегов.

— Но сейчас все в прошлом, он восстановлен в правах, однако с выездом сложность…

— Да, знаю. Детей наплодил… — Муравьев начал нетерпеливо барабанить пальцами по столу.

«Плохо дело», — подумал Бестужев, ломая голову, как бы изменить отношение Муравьева к Луцкому.

— Вы хорошо знаете меня и моих братьев, всегда уважали…

— Почему в прошедшем времени? И сейчас тоже.

— Спасибо. Так вот, во всех бедах Луцкого виноват я. Это был юный, горячий унтер-офицер, несмышленый, не имеющий понятий о жизни, политике. И аз, грешный, увлек его…

— А помните, я говорил, что бунт подняли юнцы?

— Я долго думал над вашими словами и теперь полностью согласен с вами, — мягко сказал Бестужев, в интересах тактики оговаривая себя. — Так вот, Луцкий — один из тех, кто сломал жизнь свою из-за меня. Можно ли что-то сделать для отъезда его семьи в Россию?

— Он восстановлен в дворянстве, но на семью это не распространяется.

— И у меня так будет?

— Не равняйте себя с ним. Одно дело — Бестужевы и совсем другое — какой-то там Луцкий.

— Николай Николаевич! Я очень прошу… — разволновавшись, он не мог найти нужных слов и замялся. Муравьев отошел к окну, потом повернулся резко.

— Ладно. Пусть напишет прошение, попробую содействовать, но учтите, совсем не уверен, что разрешат в Петербурге…

Не радость и облегчение испытывал Бестужев, уходя от Муравьева, хотя с таким трудом, кажется, сдвинул с мертвой точки дело Луцкого, а поющую боль в сердце и смертную тоску, граничащую с полным опустошением. Как все-таки страшно, когда судьбы людей зави сят от всесильпости не только государя, но и его наместников, которые могут одним росчерком пера, да что там — жестом, взглядом! — казнить или помиловать любого.