Владимир Семичастный - Беспокойное сердце

В наш Комитет он попал частично по протекции: его отец был прежде министром судостроения. В 1964 году Носенко-отца уже не было в живых. Его захоронили у Кремлевской стены, и одна из самых больших советских судоверфей в Николаеве носила его имя.

Юрий Иванович любил хорошо пожить. С детства ему не приходилось отказывать себе ни в чем: жизнь семьи располагала к изнеженности. Он был единственным ребенком и мог в полной мере пожинать плоды тех выгод, которые давало положение отца. Все это способствовало формированию неуравновешенного и безвольного характера.

Носенко-младший плохо учился. Случалось, напивался, устраивал скандалы, играл в бильярд на деньги, что было запрещено, не раз его исключали из училища. Когда же над его головой собирались тучи и гремел гром, было достаточно одного отцовского телефонного звонка, и все проблемы решались, а избалованный сын мог возвратиться к своим «забавам».

К сожалению, часто безответственно, небрежно и незаинтересованно он относился и к заданиям КГБ. Если учесть то время, которое Носенко работал в госбезопасности, то он должен был знать и уметь больше. Судя по его документам, которые позже оказались у меня в руках, трудно утверждать, что он был уж очень хорошим специалистом.

Тем не менее Носенко, сотрудник контрразведки, занимал довольно высокий пост — заместитель начальника Американского отдела! Материально был хорошо обеспечен, получал доплату и за воинское звание. Немалыми были и командировочные в загранпоездках.

В январе 1964 года Носенко поехал, уже не в первый раз, в Женеву как член советской делегации на переговоры по разоружению. Официальное назначение было лишь прикрытием для его настоящей работы: разведчик Носенко имел довольно важное задание от КГБ. В Женеве он должен был встретиться также с начальником контрразведки Грибановым.

КГБ проявлял интерес к одной француженке, которая, по ее собственным словам, имела доступ в некоторые организации и к определенной информации. Заданием Носенко было выйти на контакт с ней и завербовать ее.

Приехав в Швейцарию, Носенко нашел ее и договорился о встрече: решено было вместе поужинать. Встретились они в гостинице на французско-швейцарской границе. Это была наша последняя информация. После ужина Носенко исчез без следа.

Это произошло за два дня до приезда в Женеву Грибанова.

Очаровательная дама оказалась разведчицей, вероятно, более способной. О том, что произошло позднее, я могу только догадываться.

Утром следующего дня Носенко появился на американской военной базе в Западной Германии. Мировая печать мгновенно отреагировала на то, что член советской делегации попросил политического убежища. Очевидно, французская мадам работала не только на разведку своей собственной страны.

В дальнейшем местом пребывания Носенко стал Вашингтон. В обстановке того времени беглец предстал перед Америкой, как бомба с часовым механизмом. Его особая значимость возросла, когда выяснилось, что он чекист, осведомленный о пребывании Освальда в Советском Союзе.

Конечно, он знал об Освальде, просто должен был знать. Когда КГБ проверял этого странного американца после его перехода к нам, Американский отдел разведки через свою агентуру в США выяснял, что известно о нем в самих США. Таким же образом обычно проверялся каждый перебежчик.

Однако Носенко своей информацией не особенно порадовал американцев: он сказал правду, что у КГБ никаких дел с Освальдом не было. Сенсации не состоялось.

Удивил их и другой момент: сын бывшего советского министра просит политического убежища. Что все это могло означать? Автоматически возникало подозрение, что все это ловушка КГБ.

Мы, разумеется, тоже удивились бы, если бы к нам ни с того, ни с сего перебежал сын члена американской администрации.

И в штаб-квартире КГБ побег Носенко вызвал не меньшее удивление. Он вывел из равновесия даже Хрущева.

Мы отказывались верить в то, что Носенко действительно задумал побег на Запад. Накануне своего исчезновения он звонил в Москву, говорил со своей женой, и при этом в его словах, манере говорить не было ничего особенного. Он старался выяснить некоторые домашние дела: у него были две маленькие дочери, и в это время они чем-то болели. Он расспрашивал, чем они больны, хотел еще до вылета домой из Швейцарии купить необходимые лекарства.

Зачем вести речь о лекарствах для детей, если знаешь, что никогда эти лекарства своим детям не передашь? И в служебных сообщениях Носенко своему начальнику не было и намека на то, что происходит нечто чрезвычайное.

Все новые и новые неясности будили в нас подозрение: а не был ли Носенко во время ужина чем-то одурманен? В таком состоянии подписал просьбу о предоставлении политического убежища (упоминания об этом появились в средствах массовой информации). А когда пришел через какое-то время в себя, мир уже был полон сообщений о его побеге. После всего случившегося ему трудно было бы объяснить, что все это ошибка.

Наше посольство в ФРГ сразу же официально потребовало встречи с Носенко. Немецкие и американские органы, как это обычно и бывало, незамедлительно ответили, что «господин Носенко встречаться не желает».

Нагромождение загадочных обстоятельств и порядочная их путаница не выходили у меня из головы. Однако не было никакого смысла делиться своими сомнениями с Хрущевым. Я потерял разведчика, и все тут. Поэтому в моем сообщении главе государства были лишь факты: как попал Носенко в аппарат КГБ, какие недостатки при проверке его личности были чекистами допущены.

— Мы тебя туда послали, чтобы ты навел порядок, — набросился на меня Хрущев. — Почему ты не проверил этого жулика как следует?!

— Никита Сергеевич, мы проверяем многих людей и не можем начать с выражения своего недоверия сыновьям наших министров. Если нельзя опираться на них, то тогда на кого же? Какой отклик бы все это вызвало у других?

Я предложил обратиться с письмом прямо к президенту США Л.Джонсону, чтобы добиться свидания с Носенко.

Но Хрущев и слышать об этом не хотел:

— Сам запачкался, сам и умывайся, а меня за собой не тяни!

Наш разговор проходил в присутствии членов Президиума ЦК, но Хрущев не обращал На это внимания и не стеснялся в выражениях.

Я поехал на заседание Верховного Совета. Вскоре меня догнал посыльный и передал приглашение Хрущева вернуться, но уже в его кабинет. Оказалось, он хотел извиниться за то, что так меня отчитал в присутствии других.

— Извини, что я накричал, не сдержался, но я был так рассержен, — виновато сказал Хрущев.

— Если будем только кричать — вы на меня, а я, в свою очередь, на своих подчиненных, — не преминул я ответить на его ранее сказанные обидные слова, — то разведку тем самым мы не укрепим, а только расшатаем. Потеря есть потеря, а «холодная война» — «холодная война»..