Анатолий Левандовский - Кавалер Сен-Жюст

Но вскоре многие опомнились. Один за другим выступили Вадье, Камбон и Бийо.

— Пора сказать правду! — воскликнул Камбон. — Один человек парализует волю Конвента; этот человек Робеспьер!

Бийо, ободренный словами Камбона, требует, чтобы до опубликования речь пошла на проверку в комитеты.

— Как? — возмущен Робеспьер. — Проверять будут те, кого я обвиняю?

— А кого ты обвиняешь? — ехидно спрашивает Бийо. И тут со всех сторон раздается: «Назови!», «Назови имена, лицемер!..»

Но Робеспьер молчит. Вместо него поднимается Амар.

— Речь Робеспьера, — говорит он, — обвиняет оба Комитета. Если его суждение о членах комитетов связано с интересами государства, пусть назовет их; если же оно носит частный характер, Конвент не станет заниматься вопросами оскорбленного самолюбия.

«Что можешь ты ответить на это?» — думает Сен-Жюст. Но Робеспьер не произносит ни слова. И тогда Конвент отменяет свое первоначальное решение о его речи.

— Я погиб! — шепчет Робеспьер, садясь рядом с Сен-Жюстом.

— Ты упорно стремишься к этому, — так же отвечает ему Сен-Жюст, — но мы еще поборемся, и чья возьмет — пока неизвестно!..

Робеспьер проиграл кампанию в Конвенте — это было очевидно. По мнению Сен-Жюста, Максимильен сделал две роковые ошибки: первую, позволив себе напасть на комитеты, не называя имен, и вторую, обвинив Камбона. Собственно, о махинациях Камбона Робеспьеру рассказал Сен-Жюст, прося сохранить это в тайне; Антуан собирался разоблачить Камбона в связи с иностранным заговором, когда будет обладать непреложными доказательствами. Неподкупный же не сдержал слова, преждевременно раздразнил зверя и не только испортил затею Сен-Жюста, но и сам тут же пожал горькие плоды. Сен-Жюст понял, что его наброски доклада не годятся, — они могут быть оставлены для потомства, но ничего не дадут сейчас, когда страсти накалены. Нет, выявление принципов теперь не поможет. Теперь единственное спасение — взять под защиту Максимильена, объяснить причины его высказываний и поступков и предложить мир. Он постарается доказать, что основы для вражды и непримиримости нет. Используя свое невольное положение арбитра, он приложит все силы, чтобы снова объединить децимвиров. Но речь, которую он произнесет сначала в комитетах, потом в Конвенте 9 термидора, не будет безличной: он назовет тех двоих, которые давно мутят воду, и ценой осуждения их добьется полного единства правительства. Конвент поддержит его, услышав вместо неопределенных и глухих угроз Робеспьера здравые мысли, призыв к умиротворению и выходу из террора — то, о чем мечтают все французы. И тогда жалкая кучка врагов и злопыхателей будет не страшна: за ней никто не пойдет, она утонет в общем единении и братстве, растворится, исчезнет…

Таков был новый план Сен-Жюста. А Робеспьер… Робеспьер продолжал действовать по-своему.

Потерпев фиаско в. Конвенте, Неподкупный решил перенести арену борьбы в свою цитадель — в Якобинский клуб. Сен-Жюст уже больше года не посещал заседаний Клуба. И однако, желая быть рядом с Робеспьером, на этот раз он явился. Заседание было в разгаре; Робеспьер заканчивал чтение речи, произнесенной утром в Конвенте. Здесь она была принята совершенно иначе. Бросив листки на стол и дождавшись, пока стихнут аплодисменты, Неподкупный сказал:

— Братья, это — мое завещание. Сегодня я видел союз бандитов; число их так велико, что вряд ли я избегну мести. Погибая без сожаления, завещаю хранить память мою; вы сумеете ее защитить…

Рукоплескания возобновились. «Братья», вскакивая с мест, поднимали руки в знак торжественной клятвы. Нет! Они не допустят! Никто не посмеет угрожать Неподкупному! Они все умрут за него!..

Неподкупный оглядел собрание. Высоко подняв голову, воскликнул:

— Вы так верны мне; хорошо, я скажу главное. Освободите Конвент от угрожающих ему негодяев; идите, действуйте, как в дни тридцать первого мая — второго июня. Не медлите, спасайте свободу!..

«Ого! Ты призываешь к восстанию! — подумал Сен-Жюст. — Это на тебя так непохоже… Что это? Жест отчаяния? Вспомни Эбера!..»

Робеспьер словно угадал его мысли.

— А если свобода погибнет, друзья, останется выпить цикуту…

— Я выпью ее вместе с тобой! — восторженно кричит Давид.

«Не те слова, — думает Сен-Жюст, — совсем ничего не понял».

Зато другие поняли прекрасно. Колло и Бийо спешат к трибуне. Но на трибуне уже Дюма; он обличает обоих, и зал вторит ему. Колло, расталкивая стоящих на пути, пытается говорить; а в Бийо уже вцепилась добрая дюжина рук…

…Он не стал задерживаться у Якобинцев. Едва Колло, с трудом протиснувшийся к трибуне, возвысил голос, а вокруг, словно по команде, начались шиканье и свист, он встал и вышел: жаль было драгоценного времени…

35

…Он еще говорит, но можно бы и замолчать, ибо через момент замолчать все равно придется. Вдоль прохода мчится Тальен. Лицо его потно, глаза сверкают. Он приближается быстро и неотвратимо, сверкающие глаза становятся больше и больше и наконец закрывают все. Вот он тигром вскакивает на трибуну и громко кричит, перебивая оратора на середине фразы:

— Я требую слова к порядку заседания!

Сен-Жюст замечает метнувшийся отчаянный взгляд Робеспьера, думает, стоит ли спорить и сопротивляться. Потом собирает листы речи и складывает руки на груди.

В течение последующих пяти часов, пока происходило все это, он стоял точно изваяние — с презрительной улыбкой на устах и отсутствующим взглядом. Со стороны могло показаться, что он впал в некое подобие летаргии, что он ничего уже больше не видит и не слышит. Но он все видел и слышал. И до самого конца оставался таким же бездеятельным и бессловесным, не приняв никакого участия в борьбе.

Почему? Почему не пытался он протестовать против нарушения порядка и не одернул нарушителя, хотя, казалось бы, легко мог это сделать: громким и властным был лишь первый выкрик Тальена, а потом он захлебнулся, выдохся и охрип раньше, чем сказал все, что хотел? Почему на долгие часы предпочел он погрузиться в миражи, в бесполезные, пустые воспоминания, вместо того чтобы действовать, он, Сен-Жюст, железный децимвир, непримиримый враг нерешительности, некогда так молниеносно сокрушивший контрреволюцию в Эльзасе, бестрепетно поразивший насмерть Эбера и Дантона, он, неизменный триумфатор на поле брани, прославленный победитель при Ландау и Флерюсе, одним словом, подлинный человек действия?

Почему? Да именно потому, что в качестве человека действия он только что понял твердо и бесповоротно: робеспьеристы проиграли кампанию, проиграли окончательно, и никакие запоздалые «действия» теперь уже ничего не исправят.