Игорь Каберов - В прицеле свастика

Что такое? Алиев вышел вперед и подает сигнал «Внимание». С юга идут неизвестные самолеты! Разворачиваемся — и к ним. Нет, это не противник. Это два наших МИГа возвращаются с задания. А у Алиева глаза зоркие. Молодец, далеко видит. Мы возвращаемся к Клопицам. Я внимательно наблюдаю за воздухом и ругаю себя за то, что в полете думаю о постороннем. Время наше истекает. Делаем последний круг над Кло — пицами. Я смотрю на проплывающий под крылом аэродром. Откуда мне знать, что скоро рядом с ним в непроглядном лесу будет стоять наша палатка и что именно здесь, в Клопицах, развернутся события, которые оставят след в моей памяти на всю жизнь?

После посадки я доложил адъютанту о полете. В землянке было тихо. Что-то писал, склонясь над столом, Исакович.

— О Ефимове ничего не слышно, товарищ комиссар?

— Нет, ничего. Уже третий день никаких вестей, А ты откуда прилетел? С базы?

— Нет, мы Клопицы прикрывали. Вроде бы некоторое разнообразие. Но все равно обидно. Когда немцы бомбят, нас нет, немцы ушли — мы прилетели. Да и охранять там нечего. Пустой аэродром.

— Как пустой? — Комиссар оторвался от работы. — Я недавно был в Клопицах и хорошо знаю, что вы там охраняете.

— Лес охраняем. Больше там ничего нет.

— А в лесу? В лесу ничего не заметили? — спросил он. — Ну, если не заметили, то это даже хорошо. Это весьма важное сообщение, и мы доведем его до сведения командования клопицкого гарнизона.

ИСЭКОБИЧ рассказал мне, что на аэродроме стоят дальние бомбардировщики, что они укрыты в лесу, что нам, возможно, придется прикрывать их и нести дежурство в Клопицах. Там есть пост ВНОС (воздушное наблюдение, оповещение и связь). Так что фашистам не удастся безнаказанно бомбить этот аэродром.

Мне не терпелось узнать, кто полетит в Клопицы, и я хотел спросить об этом Михаила Захаровича, но в землянку вошел командир.

— Все еще не унимаешься? — сказал он мне. — Продолжаешь зондировать почву?

Я молчал. Майор жестом пригласил меня сесть и сам сел на нары.

— Послушай, Каберов, — сказал он, — я уже на третьей войне и хорошо знаю, что это за штука. Выполняй точно задания, которые тебе дают, и все будет хорошо. Заваруха предстоит большая. Тебе еще не раз небо с овчинку покажется. Старайся взять от каждого полета как можно больше. Учись быть осмотрительным, отрабатывай взаимодействие летчиков в своем звене. Готовься. Дошло?

— Дошло, товарищ майор!

— Ну вот. А теперь иди, готовь машину. Вылет через пятнадцать минут. Пойдем с тобой в паре на сопровождение бомбардировщиков. На базу Алиев и Соседин сходят одни.

Нашим СБ предстояло бомбить противника на железнодорожной станции Струги Красные (юго — западнее Луги, по дороге на Псков). Семерку бомбардировщиков прикрывали вместе с нами два армейских И-16. Погода стояла хорошая. Истребителей противника над целью не было, и СБ отбомбились нормально. Мы проводили их до Сиверской и возвратились на свой аэродром.

— Видал? — спросил меня Новиков, когда я подошел к нему, чтобы доложить о выполнении задания.

— Так точно, товарищ майор. Как СБ бомбы бросили, как что-то рвалось и горело. Все видел.

— Да я не о том! Какая мощь-то у них, видал? Два И-16 на семерку СБ! Трудно, значит, армейским летчикам, если который день просят помощи у нас…

В тот день мы сделали еще три вылета на прикрытие базы. Утром поступил приказ о посылке звена истребителей в Клопицы. Объявив его, майор вызвал к себе Кирова, Годунова и Тенюгина. Он проинструктировал этих летчиков и велел им не задерживаться с вылетом. Агеев должен был перебросить в Клопицы на самолете У-2 технический состав. Имущество было приказано отправить туда на стартере — специальной машине с приспособлением для запуска самолетного двигателя.

После отлета Кирова, Годунова и Тенюгина в Клопицы я стал подумывать о том, что нам не доверяют. Прошел еще день, и очередной вылет на прикрытие базы показался мне прямо — таки невыносимым. Чтобы не расхолаживать летчиков, я спокойно объяснил им уже давно заученный порядок действий в полете над базой и добавил, что, выполнив задание, мы в порядке тренировки проведем прямо над Кронштадтом учебный бой.

И вот под нами Кронштадт. Когда время прикрытия подошло к концу, я подал условный сигнал, и «бой» начался. Это был головокружительный каскад фигур пилотажа. В штабе бригады не на шутку всполошились. Кому-то показалось, что идет бой с фашистскими самолетами. Но вскоре на помощь нем вылетело звено истребителей И-16. Артиллеристы — зенитчики, не видя противника, все же сделали «для острастки» более десятка выстрелов. Считая, что зенитные разрывы свидетельствуют о появлении противника, мы приняли И-16 за вражеские истребители и чуть было не атаковали их. К счастью, вовремя выяснилось, что это свои. Нам ничего не оставалось, как вежливо раскланяться и пойти на посадку.

Можно было не сомневаться, что меня ждет очередная неприятность. Ну что ж, я не собирался ничего скрывать и заранее решил, что поставлю, как говорится, вопрос ребром: «Нет настоящего боя — провели учебный. Истребители мы или куропатки?!.»

Друзья мои тоже были обеспокоены. Мы приземлились, посовещались и решили прежде всего выяснить, что тут о нас думают.

Захожу я в штабную землянку. Адъютант сидит в своем закутке и сосредоточенно водит пером по бумаге.

— Где командир? — спрашиваю я у Аниканова.

Он поднимает на меня свои невесть чему улыбающиеся глаза:

— Командира вызвали на КП.

«Все ясно. Вызвали стружку снимать», — думаю я. Какое-то упрямое чувство распирает меня. Всюду и во всем видится мне сплошная несправедливость.

Задание выполнили, встреч не было! — вызывающе бросаю я адъютанту обычную для такого случая фразу и поворачиваюсь к выходу.

Одну минуточку, — останавливает меня Аниканов. — Как это ничего не было? А бой с финскими истребителями?

С какими еще истребителями?

Спрашивает — с какими! Из штаба бригады сообщили, и я записал, что вы вели бой с финскими истребителями.

Так вот оно что! Теперь понятно, почему прочистила стволы кронштадтская батарея! Пообещав Аниканову рассказать обо всем позже, я покидаю землянку. На стоянке меня ждут друзья. У того и другого постные лица.

В чем дело, Гусеин? — обращаюсь я к Алиеву. — Что случилось?

— Так ничего, — уклончиво отвечает он. — Нехорошо как-то… Гусеин снимает шлем, мнет его в руках… и вообще, когда этому конец будет?

Не понимаю тебя, — удивляюсь я.

Как не понимаешь?! — Глаза его сверкают гневом. — Там люди гибнут, а мы здесь воздух утюжим! За что нас кормят?!..

Обычно неразговорчивый, уравновешенный, не лишенный юмора, Гусеин в эти минуты не похож на се5я. Он смотрит на меня так, будто я виноват в том, что мы до сих пор по — настоящему не воюем. Конечно, объяснять ему что — либо сейчас бесполезно. Да и что я могу объяснить, если сам внутренне возмущаюсь отсутствием настоящей боевой работы?