Юрий Гальперин - Воздушный казак Вердена

Об этой истории Федоров рассказал полковнику Людману. Глава французской миссии был удивлен и возмущен.

— Пуарэ не имеет к нам отношения, но я много слышал о нем самых лестных отзывов. Возмутительный случай! Посмотрим, что можно сделать, я поговорю в Управлении.

Когда Федоров зашел в миссию попрощаться, Людман показал ему папку с перепиской о Пуарэ. Оказалось, что никто не знает, в чем дело. Отзывы о летчике превосходные, тут же просьбы из нескольких отрядов откомандировать к ним Пуарэ. Последней была телеграмма начальника Увофлота в Киев с просьбой пересмотреть решение, «тем более что до сего времени не получено никаких объяснений, оправдывающих столь серьезную меру к офицеру, свыше трех лет доблестно несшему службу на фронте…»

— Спасибо, полковник, я могу сказать об этом Пуарэ?

— Конечно, утешьте его, только не говорите, что я в это вмешался, неудобно.

Прибыв на фронт, Федоров не забыл о Пуарэ и спросил у Крутеня, не знает ли он такого летчика.

— Настоящий ас, я его еще до войны, в Гатчине видел. Как летал! Вот кого с удовольствием взял бы к себе, но он уже в 4-м истребительном отряде.

— Так вы знаете эту историю?

— Идиотский случай, как многое у нас. Оказалось, что он непочтительно ответил генерал-квартирмейстеру 2-й армии.

— И только?!

— Представьте себе.

Крутень был обрадован встречей, ведь он совсем недавно воевал в группе «Аистов», знал хорошо о подвигах земляка, но самого его не застал: Федоров был в Румынии. И теперь Крутень рассказывал ему о последних событиях на французском театре, новых победах Гинмера, Наварра, свидетелями которых был.

— Как хорошо, что вы здесь, Виктор Георгиевич. Летчики у нас прекрасные есть, смелые, только вот боевая подготовка хромает. Тут я рассчитываю на вашу помощь и личный пример. Вы Аргеева знаете?

— Только понаслышке. Он был до меня. Оказывается, много русских авиаторов прошло через Францию.

— Еще бы, и надо признать, что пока это лучшая школа. Так вот, Аргеев в отряде у Казакова, о нем вы, вероятно, слышали?

— Ну как же, как же…

— Видите, есть с кем нам дело поднимать… Позвольте я вам свою брошюрку подарю, тут попытка разобраться в наших проблемах. Посмотрите, потом скажете, только откровенно, как вам показалось. И за советы благодарен буду.

— С удовольствием прочитаю, Евграф Николаевич. Вашу книжечку в школы послать надо, там необходимы такие пособия, ведь нет же ничего. Всяк по-своему толкует. Поработал я в Одессе, знаю. Не думал Федоров, прощаясь с Крутенем, что больше его не увидит. Отказ мотора, неудачная посадка, и первый русский истребитель ушел из жизни…

Вскоре после прибытия Федорова в часть в сводке боевых действий сообщалось: «15 июня 1917 года летчик 9-го корпусного отряда, су-лейтенант французской службы Федоров атаковал в районе Сморгонь — Крепо немецкий самолет и прогнал его. Потом атаковал другого противника и победил его. Противник с большим снижением быстро полетел к своим окопам».

На аэродроме Барановичи, где стоял отряд Федорова, бывали французские летчики, прибывшие в Россию с военной миссией. Как-то прилетел лейтенант Кудурье из эскадрильи, стоявшей на одном аэродроме с группой Казакова. Он рассказал, что за короткое время Казаков сбил шесть самолетов.

— Всего шесть у Казакова? — переспросил Федоров.

— Нет, шестнадцать уже. Было бы больше, но здесь немецкие аппараты не кишат в воздухе, как у нас под Верденом. Мне случалось летать по шесть часов в день и не видеть ни одного боша.

— Я тоже обратил на это внимание, — согласился Федоров. — Главные их силы там, на Западном фронте.

— И потом, простите, вы ведь русский, но военная авиация отстает здесь в своем развитии от Франции примерно на год.

— По технике да… Об этом хорошо Крутень написал. Жаль, что вы не читаете по-русски, в его записках очень много такого, что полезно бы знать и французским истребителям. Особенно по тактике боя. Светлая была голова…

— У нас тоже потерь много… — сказал Кудурье, — Бонье, Грассе, Робинэ, Берно… Вы никого не знали?

— Из них нет. Пусть, как говорят у нас в России, земля им будет пухом.

— Если бы она была такой, когда мы падаем, — горько пошутил Кудурье.

Испытав солдатскую службу в пехоте, походив сержантом в авиации, что равно русскому унтер-офицерскому званию, Федоров по-дружески относился к солдатам и механикам отряда, охотно рассказывал им о Франции. После февральской революции несколько раз выступал на митингах. Офицерам, которые ценили мастерство и мужество Федорова, сбившего еще один самолет, не нравилось панибратство с рядовыми. После одного митинга командир отряда вроде бы полушутя заметил:

— Смотрите, донесут вашему начальству, вы же французский офицер, это у нас все отменили.

— Что, царя? — отпарировал Федоров. — Так во Франции он давно отменен.

Вскоре Федорова переводят в Севастопольскую авиационную школу, где он пробыл тоже недолго. По просьбе главы французской миссии полковника Людмана Управление воздушного флота посылает из Петрограда в ставку Авиадарма телеграмму:

«…Благоволите командировать су-лейтенанта Федорова в Петроград Увофлот а механика Ланеро в Москву авиасклад французский отряд».

Буквально на следующий день отдано распоряжение, по которому «состоящие на русской службе французский су-лейтенант Федоров и механик Ланеро… перечислены всецело на содержание французского правительства…»

Не хочется Федорову уезжать из России, но там ждут его жена и дочь, там продолжается война, а он французский офицер, и долг чести диктует ему быть вместе с «Аистами» до победы. К осени 1917 года во фронтовых авиационных частях регулярные полеты почти прекратились, как и во всей русской армии, усилилось политическое расслоение, росла отчужденность между офицерами и солдатами. Все ждали новых перемен, новых событий — одни со страхом, другие с надеждой. Аргеев не боялся никаких личных потерь — у него ни поместий, ни капиталов, ни знатной родни, далек он и от монархических убеждений, он за перемены к пользе народной. Вот только развал дисциплины, дезертирство офицеров-летчиков, потихоньку исчезавших из своих частей, разговоры о мире с немцами, как бы отступление перед ними, были Павлу Владимировичу непонятны. Бездеятельность, растерянность высшего командования, неразбериха выводили его их себя. Далекий от политики, он никак не мог уразуметь происходящего:

— Что мы сидим, воевать надо, до конца, до победы! Сдаваться врагу на милость, землю свою отдавать? Увольте! Пока война не кончена, я солдат, — объяснил он офицерам своего поредевшего штаба решение сложить с себя командование группой. — Я принял предложение французской миссии вернуться в армию. Кончится война — с чистой совестью приеду домой. Извините, это никому не в упрек, но я просто иначе не могу…