Яков Минченков - Воспоминания о передвижниках

   Левитан стал кумиром юношества -- пейзажистов. Все передовые художественные общества стремятся заполучить его вещи на свои выставки, и картины его распродаются в первые же дни. Судьба признала свою несправедливость к Левитану и после годов нужды и страданий венчает его лаврами и дает возможность не думать о завтрашнем дне, свободно отдаваться искусству.

   Но поздно. Силы надорваны, ослабело сердце. На выставке Левитан с трудом подымается по лестнице.

   -- Все бы хорошо, а вот от этого пустяка, -- показывает на сердце, -- нет настоящей жизни.

   Товарищеский парадный обед. Высказываются всяческие пожелания. Усталое лицо Левитана вдруг вспыхивает, он приподымается, упирается одной рукой о край стола и, как будто стремясь куда-то вперед, воодушевленно говорит:

   -- Надо жить, и жить красиво! Надо побороть и забыть свои страдания, надо пользоваться жизнью, ее светом, ее радостью, как блеском солнечного дня. Мы еще успеем сойти, об этом нечего и думать, а сейчас выпьем последние сладкие остатки из жизненного бокала, упьемся всем лучшим, что может дать нам жизнь!

   Он схватил бокал и звонко ударил о бокал соседа.

   От Часовникова получаю снова письмо с заказом -- прислать книги по прикладному искусству, по русскому народному творчеству, а в конце приписка: "Не найду выхода из тупика, вижу, что и Толстой его не нашел, сам собой я тоже ни к чему не приду, надо отдать себя кому-то другому, сильнее меня, и пусть ведет меня, куда знает. Но где эта сила, которая бы сковала мою волю, заглушила бы мои сомнения и пусть хоть убила бы меня? Где эти верные руки? Я их не вижу". На этом переписка с ним окончилась, на свои письма я не получал больше ответа и не знал, у кого же мне справиться о Часовникове.

   Весной в Москве получил от Левитана записку; просит зайти к нему, чтобы поговорить о его делах в Товариществе.

   В назначенный час прохожу двор левитановского домика. Над дорожкой цветущие кусты сирени, а день солнечный, радостный, весенний.

   Дверь в передней оказалась отпертой, в квартире пусто. Вошел в гостиную и из спальни услыхал голос Исаака Ильича:

   -- Вот видите -- я лежу в постели, противная хвороба не вовремя... Идите ко мне, поговорим.

   А мне нравилось осматривать гостиную, и я задержался. Редко приходилось встречать такое у товарищей-передвижников. Много света, блестящий паркетный пол, все чисто, ново, изящно. Тонкие рамы, и картины в них мелодичные и точно благоухающие тонким ароматом.

   Я вспомнил слова Левитана на обеде и подумал, что он действительно умел пользоваться жизнью, как блеском солнечного дня.

   А сейчас он лежал бледный и слабый на белоснежной подушке. Глаза стали еще более глубокими.

   После короткого делового разговора Левитан погрузился в мечты о поездке в деревню и работе среди природы.

   -- Держит вот меня болезнь, а пора бы уже давно в деревню. Теперь там хорошо. Жаль, что упустил тягу. Ничего, и ранняя зелень хороша... тонкая-тонкая, с розовыми и фиолетовыми полутонами. Необыкновенная деликатность. Необходимо прежде всего почувствовать эту мелодию. Вот из молодых у вас к ней прислушивается Бялыницкий-Бируля. Пусть поют все молодыми голосами этот гимн природы. Может, иначе, чем мы, -- радостнее. А я тоже, как только подымусь, -- сейчас туда, под солнце, к избам, к ярким полоскам озимей. Хорошо, ведь, право же, хорошо!

   Он так говорил, а видно было, что у изголовья его, как в портрете Беклина, та неизбежная гостья играет уже на одной струне свою грустную мелодию...

   Распрощался я с чувством, что навсегда. Прошел через пустую гостиную. В раскрытое окно лился весенний свет, пахли расставленные на подоконниках гиацинты, на стенах -- картины в изящных рамах, а на трюмо -- дамская шляпа и длинные лайковые перчатки...

   В начале лета ехал я на юг и проездом через Новочеркасск решил остановиться от поезда до поезда, чтобы повидать Часовникова. Час был дообеденный, думал застать его в училище, которое было за городом. На извозчике подымаюсь в гору по улице пустынного, сонного города. Жара нестерпимая, сушь и пыль. Извозчик жалуется: "С весны ни одного дождя, что поделаешь?"

   Вдруг, откуда ни взялась, рыжая малая тучка. Круглилась, круглилась и разразилась настоящим ливнем, а гром, казалось, разрывался над самой головой.

   Весь мокрый подъехал я к училищу и вскочил в подъезд. Обращаюсь к сторожу:

   -- Как мне повидать Василия Васильевича?

   Степенный старик, посмотрев на меня через очки, переспросил:

   -- Василия Васильевича? -- и многозначительно добавил: -- Такого уже нет.

   -- Неужели, -- говорю, -- умер?

   -- Нет, не умерли, но у них другое имя.

   -- Как так? Ничего не понимаю.

   -- А так, что они давно уже ушедши в Соловецкий монастырь и переменили свое имя в пострижении.

   Я содрогнулся. В детстве пришлось мне видеть труп удавленника. Синее лицо с выпученными глазами произвело на меня потрясающее впечатление, и долго призрак его пугал мое воображение. И сейчас я точно увидел этот страшный призрак самоубийцы, и мне захотелось скорее бежать от него, уехать из этого города.

   Тем же извозчиком поехал обратно на вокзал. Я старался свои мысли направить на что-либо другое, и тогда в воображении моем вставала квартира Левитана с гиацинтами на подоконниках, цветущей сиренью во дворе, блестящий паркет, рояль, дамская шляпка -- и тут же вырастала фигура Часовникова, бьющегося в покаянии головой о каменные монастырские плиты.

   То вдруг чувствовал устремленный на меня глубокий, тихий и грустный взор Левитана, который сменялся воспаленными глазами Часовникова. Чудилась сладостно щемящая мелодия, переходившая потом в покаянный вопль отчаяния. Что со мной? Не заболел ли?

   До поезда еще оставалось много времени, и я остановил извозчика у писчебумажного магазина. Вхожу и сажусь.

   -- Что вам будет угодно? -- спрашивает продавец старообрядческого вида с длинной узкой бородой.

   -- Пока ничего, дайте посидеть.

   -- Так вы, вероятно, хотите посмотреть на эти вещи? -- говорит продавец, показывая на стены.

   На стенах я увидел этюды Часовникова.

   -- Зачем это у вас? -- спрашиваю хозяина.

   -- А вот после Василия Васильевича это его единственное оставшееся имущество поступило в распродажу, но спрос, видите ли, небольшой. Необразованность, и какой кому здесь интерес? Больше военные, которые, чтобы выпить или поиграть в карты. Можно сказать, даже земства в области не завели.

   Видимо, покупателей заходило в магазин мало, и хозяин рад был поболтать от скуки.