Александр Александров - Подлинная жизнь мадемуазель Башкирцевой

Именно после этой выставки она начинает размышлять над живописью Бастьен-Лепажа,

переосмыслять свое к ней отношение, которое не очень понятно, если не знать факта ее

знакомства с живописью Мане. Однако, свою картину в Салон она готовит совершенно в

русле, скажем так, фотографического романтизма Бастьен-Лепажа. Это “Сходка” или

“Митинг”, как ее по другому называют. Видимо, не просто сойти с наезженных рельс.

Дни напряженного ожидания и она получает первый удар - ее картина принята даже не с

№ 2, а с № 3, значит она будет повешена безобразно.

Напрасно Тони Робер-Флери пытается ее уверить, что картина была принята хорошо

всеми членами жюри, что произошла какая-то неувязка и только благодаря “какому

особому роду несчастья” она получила № 3. Между ними происходит следующий диалог:

“ - Но какие недостатки они находят в картине?

- Никаких.

- Как никаких, значит, она недурна?

- Она хороша.

- Но в таком случае?

- В таком случае это несчастье, и все тут; в таком случае, если вы найдете какого-нибудь

члена комиссии и попросите его, то вашу картину поместят на лучшем месте, так как она

хороша.

- А вы?

- Я член, специально назначенный наблюдать, чтобы соблюдались номера, но, поверьте, если кто-нибудь из наших попросит, я ничего не скажу против этого”.

То есть Робер-Флери как раз поставлен наблюдать за соблюдением правил, а значит, в

первую очередь, не может да и не хочет их нарушать. Ее возмущает, что и он, и Жулиан

говорят о том, что нравственно она достойна № 2, и ничего не хотят сделать. “Итак, я

принята только с № 3!”, - восклицает она.

“... среди тумана, меня окутывающего, я вижу действительность еще яснее...

действительность такую жестокую, такую горькую, что, если стану писать про нее, то

заплачу. Но я даже не смогла бы написать. И потом, к чему? К чему все? Провести шесть

лет, работая ежедневно по десяти часов, чтобы достигнуть чего? Начала таланта и

смертельной болезни”.

Горькие и верные слова. Начало таланта, только самое его начало. Она даже не верит, что

оно есть, на нее находит глубокое и безнадежное уныние, чтобы заснуть, она принимает

бром. Именно в это время она затевает переписку с Ги де Мопассаном, котораю мы

выделили в отдельную главу.

Она записывает в дневник, что Бастьен-Лепаж очень болен, но то ли еще не поняла, что

смертельно, то ли на фоне ее собственной приближающейся смерти, о которой она

постоянно думает, чужая ей не кажется чем-то сногсшибательным.

У Бастьена открывается выставка на улице Сэз. Выставка блестяща, как считает Мария, но

там все старые вещи. Ему тридцать пять лет, а Рафаэль умер тридцати шести, сделав

больше, отмечает она. Правда, Рафаэль с двенадцати лет был обласкан герцогинями и

кардиналами, работая у великого Перуджино, а пятнадцати лет уже сам был причислен к

великим мастерам. А Бастьену приходилось первое время в Париже сортировать на почте

письма от трех до семи утра. Она его понимает, у нее тоже много оправданий:

малоартистическая среда, болезнь. Но она все сравнивает и сравнивает себя с Бастьеном, достигла ли она тех же результатов, что и Бастьен в свое время, и сама себе отвечает: даже

вопрос неуместен. Конечно, достигла. Она ставит даже вопрос о превосходстве младшего, то есть себя.

Салон открывается, ее хвалят ценители, правда, многие оговариваются, что она похожа на

Бастьен-Лепажа. Опять на того же Бастьена, которого она вскоре превзойдет. Она с гневом

рассказывает Роберу-Флери, что ее обвиняют в том, что она не сама написала картину.

- Как можно волноваться из-за этого? Такую грязь нужно отшвыривать ногами, -

успокаивает ее Тони.

Журналы наперебой просят разрешения воспроизвести картину, она всем дает согласие.

Она подписывает и подписывает: воспроизводите!

“В общем, мне лестны все эти толки о моей картине. Мне завидуют, обо мне сплетничают, я что-то из себя представляю. Позвольте же мне порисоваться немножко, если мне этого

хочется.

Но нет, говорю вам: разве это не ужасно, разве можно не огорчаться? Шесть лет, шесть

лучших лет моей жизни я работаю, как каторжник; не вижу никого, ничем не пользуюсь в

жизни! Через шесть лет я создаю хорошую вещь, и еще смеют говорить, что мне

помогали! Награда за такие труды обращается в ужасную клевету!!!

Я говорю это, сидя на медвежьей шкуре, опустив руки, говорю искренно и в то же время

рисуюсь....” (Запись от 17 мая 1884 года.)

Для нее все это, как, впрочем, и сама жизнь обращается в игру, она настолько заигралась, что уже и сама не понимает, что ее действительно трогает, а если бы мы знали, какую игру

на самом деле она ведет в это время, то изумлению не было бы предела. В эту игру она

никого не посвящает.

Умирает ее самая старая собака Пратер, она плачет, записывая об этом в дневник и тут же

не может удержаться от мысли, что ее будущие читатели подумает при этом о доброте ее

сердца.

Она думает о любви, как о единственной вещи, дающей счастье, забывающей забыть все

горести.

“При родственных отношениях, в дружбе, в свете - везде проглядывает так или иначе

какой-нибудь уголок, свойственной людям грязи: там промелькнет своекорыстнее, там

глупость, там зависть, низость, несправедливость, подлость. Да и потом, лучший друг

имеет свои, никому не доступные мысли, и, как говорит Мопассан, человек всегда один, потому что не может проникнуть в сокровенные мысли своего лучшего друга, стоящего

прямо против него, глядящего ему в глаза и изливающего перед ним свою душу.

Ну а любовь совершает чудо слияния двух душ... Правда, любовь открывает простор

иллюзиям, но что за беда? То, что представляется существующим, - существует! Это уж я

вам говорю! Любовь дает возможность представить себе мир таким, каким он должен

быть...”

Она записала эти слова 30 мая 1884 года, то ли проговорившись, то ли сознательно.

Откуда у нее вдруг это знание любви? Почему она так уверена в своих словах? “Это я вам

говорю!” Ведь еще совсем недавно она заполняла страницы стенаниями, что она ничего о

любви не знает и никогда не любила? И откуда эта впервые возникшая на страницах

русского издания дневника фамилия известного французского писателя Ги де Мопассана, большего любителя женщин и знатока адюльтера?

Глава двадцать шестая

ЧЕМ ЗАКОНЧИЛСЯ ЭПИСТОЛЯРНЫЙ РОМАН?