Семeн Бронин - История моей матери. Роман-биография

— Ну да не знал! Весь полк в курсе! Невеста под видом шлюхи приехала! Засмеют теперь. Я ему говорю: какие ж деньги, когда своя приехала, — а он мне: а мне какое дело? Я, говорит, твою кралю в окошке видел! Вот гад! На — тут чертежи, ценные очень. Мы танк ремонтировали: меня в ремонтные мастерские сунули, потому что я, видишь ли, им строй порчу. Не той ногой хожу, и глаза из шеренги вываливаются. Вот я им и покажу, как у меня глаза вываливаются! Новые чертежи охраняют, как сокровище какое, а что в ремонт идет, им уже и не нужно. Идиоты!

Рене испугалась чрезмерного шума: он был слишком громогласен.

— Говори шепотом… Если проверять будут, меня Марией звать. Родом из Тарба. Ты, кстати, откуда?

— Из Лиона. Кто тебя проверять здесь будет?.. И как это я с тобой познакомиться мог, в Тарбе этом?

— Так уж вышло.

— Никто в наших местах на стороне не женится.

— Ну сделай для меня исключение, — пошутила она, а он понял ее превратно, по-своему, и недоверчиво на нее уставился:

— Прямо здесь?

Она опешила от такой дерзости.

— Нет, потом когда-нибудь. Когда из армии вернешься… Сейчас я думать буду, куда твои чертежи деть. В чем ты их принес?

— В рукав засунул.

— И я тоже так сделаю, — и заложила чертежи в рукава кофты.

Он все медлил и мешкал.

— Слушай, но как же так? Я пять франков заплатил, у меня все кипит внутри… Дай хоть денег, я к этим пойду.

— Прямо от меня?

— А что? Наши так делают. Не хотят своих девок портить. Дашь?

— Дам. Сколько?

— Десять, наверно.

— Они говорили, пять.

— Ну пять. Хотя чертежи больше стоят… Я думал, может, сразу двоих взять…

Она дала ему десять франков и вписала их в тетрадь: чтоб не запутаться в расчетах…

Утром в машине над ней потешались:

— Высокий! Ты что, лежала только с ним, что не разглядела? И красивый! Страшнее не бывает. Глаза как вылупит! — Одна из девушек узнала его лучше других и смеялась поэтому громче прочих. Впрочем, ее веселость не заражала подруг: девушки больше всего на свете хотели спать и мужчины не только не интересовали их, но, полагали они, лучше бы их вообще на свете не было.

— Давай я тебе макияж сделаю, — сказала та, что приходила вечером: она была бойчее и наблюдательнее прочих. — А то, гляжу, совсем закисла. Поругалась со своим, что он сразу к Зулейке побежал?

— Поругалась, — честно призналась Рене.

— Из-за чего?

— Все из-за того же. Столько не виделись, а ему только это и надо.

— Врешь ты все, — сказала она, — а зачем, не знаю. Кто из-за таких пустяков ссорится? И разве так ссору с женихом переживают? Ладно, давай я тебя разукрашу, чтоб к тебе вопросов больше не было, — и достав из глубоких карманов румяна и белила, начала приводить лицо Рене в соответствие с правилами ее новой профессии. Машину трясло, рука гримерши дрожала — вышло в итоге нечто похожее на павлиний глаз или на разрисованного боевыми красками индейца. — Вот теперь порядок, — сказала она. — Теперь к тебе никто приставать не будет.

Девушки дали ей из своих запасов старые шаровары и кофточку — так что не пришлось даже заезжать на рынок — и заставили водителя довезти ее до порта, а там передали знакомым, направлявшимся во Францию. Ее приняли, не задавая лишних вопросов и не отягощая себя лишними о ней заботами. Одна из девушек взяла билеты на всех: она знала кассира и зашла к нему с заднего входа — потом все гуськом, провожаемые игривыми взглядами членов команды, проследовали на пароход и расположились в зоне для эмигрантов, вдоль борта, где было удобнее спать и где никто не наступал на тебя, отправляясь на прогулку к местам общего пользования. Во время плавания девушки вели себя безупречно, и когда кто-нибудь заигрывал с ними, отвечали примерно так:

— Иди иди! Мы не на работе. Ступай к порядочным: это они когда попало трахаются, а мы девушки честные, даем только на работе…

Она обернулась в Марсель и обратно за пять дней. Шая вытаращил на нее глаза, когда она вынырнула на одной из явок.

— Уже?! Пустая, наверно?

— Почему? — и подала чертежи танка.

— Ничего не понимаю! И сколько это все стоило?

— Сто двадцать восемь франков.

— Всего?! Да туда одна дорога двести.

— Это когда совершеннолетние билеты берут, а у несовершеннолетних все иначе, — и рассказала ему о своих злоключениях. Он схватился за голову, не зная, как извиняться перед ней, но просмотрел все-таки тетрадь расходов.

— А это что за тринадцать франков?

— За любовь.

— Какую? Чью? — не понял он и глянул подозрительно.

— Бернара с проституткой. И сержанту надо было отстегнуть, — и рассказала ему еще и эту эпопею, после которой он застыл за столом, закрыл голову ладонями и скорчил невообразимую мину: он был экспансивен и, когда у него не хватало слов, обращался к языку жестов.

— Ох уж эти католики! — сказал он только. — Доведете меня до колики!.. А что у тебя в руке? — Теперь, когда она отдала ему папку с чертежами, он увидел лежавшую под ней книгу (которую она взяла с собой в Алжир, но не нашла времени для чтения).

— Гуго Гроций, — отвечала она. — Интересная, между прочим.

Это отбило у него последнюю охоту разговаривать:

— Все, ступай, больше нету мочи! — и вернулся к чертежам, которые притягивали его куда больше: — Посмотрим, что ты привезла. Жаль, если ерунду какую-нибудь.

— Это уж не моя вина будет, — сказала она и прибавила: — Он сказал, что в ремонтных мастерских к чертежам относятся легче, чем в проектных бюро. Их там взять легче.

— Это он правильно сказал, — оценил Шая. — Это учесть надо… А знаешь, что отец твой отчудил?

— Нет.

— Снова отказался от денег, которые я ему предложил и которые сам же и просил у меня. Все, говорит, больше не надо.

— Настроение переменилось, значит.

— Да? — Шая посмотрел недоверчиво. — Вы, французы, гляжу, все немного чокнутые… Бери неделю отпуска. Закончи дела свои. Тебе нужно со всеми рассчитаться, — напомнил он.

— Я помню. Это меня больше всего и пугает…

Ей надо было уйти из комитета и всех оповестить о своем отступничестве — таково было задание уже не Огюста, а Филипа и Шаи. Она собрала своих комсомольцев: их к этому времени было больше, чем тогда, когда она пришла сюда, — и старших товарищей, явившихся с Дуке вместе. Она объявила всем, что уходит из комсомола, потому что решила всецело посвятить себя учебе и последующей практической деятельности. Ей сначала не поверили, потом опешили, поняли до конца, что она сказала, и посмотрели на нее с тем смешанным чувством боли, растерянности, отвращения и разочарования, с каким глядят на неожиданных предателей. Ей не подали и руки на прощание и проводили молчанием, и она до последних дней жизни запомнила и их взгляд и ледяное безмолвие. Она стала предательницей и, не будучи ни в чем виновата, ощутила на себе незаслуженное клеймо позора…