Александр Майсурян - Другой Ленин

Ленин принимал в своем кабинете и Петра Кропоткина, идейного вождя русского анархизма. Князь-бунтовщик не раз осуждал многие излишне суровые, по его мнению, меры большевиков. Об этом они спорили в ноябре 1918 года, в разгар «красного террора». В мае 1919 года Владимир Ильич снова беседовал со старым революционером. На этот раз Кропоткин долго говорил о развитии кооперации. Попрощавшись с ним, Владимир Ильич заметил: «Как устарел. Вот живет в стране, которая кипит революцией, в которой все поднято от края до края, и ничего другого не может придумать, как говорить о кооперативном движении. Вот — бедность идей анархистов… которые в момент массового творчества, в момент революции, никогда не могут дать ни правильного плана, ни правильных указаний, что делать и как быть. Ведь если только послушать его на одну минуту, — у нас завтра же будет самодержавие, и все мы, и он между нами, будем болтаться на фонарях, а он — только за то, что называет себя анархистом. А как писал, какие прекрасные книги, как свежо и молодо чувствовал и думал, и все это — в прошлом, и ничего теперь… Правда, он очень стар, и о нем нужно заботиться, помогать ему всем, чем только возможно, и делать это особенно деликатно и осторожно…»

Деликатность требовалась, поскольку Кропоткин, как враг любого государства, не хотел принимать от властей никакой помощи. 8 февраля 1921 года Петр Кропоткин скончался, и ему было устроено торжественное прощание в Колонном зале Дома союзов.

Дочь Кропоткина и его соратники-анархисты потребовали освободить своих товарищей, находившихся под арестом, для участия в похоронах. Они даже пригрозили, что в противном случае снимут с гроба венки от Ленина и других большевиков. И семерых арестованных действительно выпустили на один день «под честное слово» (которое они все сдержали). Один из них, махновский командир Арон Барон, произнес речь на траурном митинге…

Тогда же в Москве появились Кропоткинские: улица, площадь, набережная, позднее — станция метро. Открылся музей Кропоткина (который работал до конца 30-х годов). Возвели и памятник, которым Ленин остался крайне недоволен: «То безобразие, которое сделано вместо Кропоткина на стене Малого театра, я видеть не могу. Мне оскорбительно за Петра Алексеевича, что его могли изобразить в таком виде. Ведь это какая-то обезьяна изображена, а не человек, полный мысли и огня, которого мы все так хорошо знаем».

«История знает превращения всяких сортов». С 1921 года сначала в русской эмиграции, а затем и в самой России стало действовать новое политическое течение — сменовеховцы. Они выступали за «термидор» — перерождение революционной власти в обычное (то есть «буржуазное») государство. Как мы знаем, такое перерождение в конце концов и произошло, хотя и не так скоро и не так гладко, как о том мечтали сменовеховцы. Через 70 лет, пройдя через полумировую империю, Россия дошла и до реставрации — на монетах и гербах вновь гордо развернули крылья двуглавые орлы, а в умах и сердцах воцарились государи из дома Романовых и их статские советники… Невольно возникает мысль, что все эти эпохи, вплоть до реставрации, — естественные и даже необходимые ступени развития, которое проходит любая победоносная революция. Во всяком случае так было в английской, французской, русской революциях…

Конечно, здесь нет никакой мистики, а вполне ясный исторический закон: элите, выросшей на дрожжах революции, в конце концов смертельно надоедают тесные и обременительные революционные «пеленки». Зато ей делаются по плечу и по вкусу старомодные костюмы предшествующей эпохи, которые она с удовольствием примеряет… И вот уже общество заново усваивает и восстанавливает многие ценности и символы прошлого. Тем интереснее присмотреться к идеям сменовеховцев.

Вождь сменовеховцев профессор Николай Устрялов считал, что большевики уже начали перерождаться изнутри. Он использовал образ редиски, честь изобретения которого уступал Ленину: «Редиска. Извне — красная, внутри — белая. Красная кожица, вывеска, резко бросающаяся в глаза, полезная своеобразной своей привлекательностью для посторонних взоров, своею способностью «импонировать». Сердцевина, сущность — белая, и все белеющая по мере роста, созревания плода. Белеющая стихийно, органически. Не то ли же самое — красное знамя на Зимнем дворце и звуки «Интернационала» на кремлевской башне?» Он обращался к большевикам: «Мы — с вами, но мы — не ваши. Не думайте, что мы изменились, признав ваше красное знамя; мы его признали только потому, что оно зацветает национальными цветами».

Может показаться неожиданным, но советская власть не стала возражать против деятельности сменовеховцев на родине. Выходившую в Берлине ежедневную сменовеховскую газету «Накануне» начали свободно продавать во всех газетных киосках в Москве, Петрограде и других больших городах России. 1 июля 1922 года в Москве открылась контора редакции. За границей сменовеховцы выпустили сборник «Смена вех», а затем стали издавать одноименный журнал. На родине до 1926 года печатался близкий по направлению журнал «Россия» (само название которого звучало для тех лет весьма вызывающе). Ленин в 1922 году внимательно читал этот журнал.

Возглавляли движение вчерашние белогвардейцы — близкие сподвижники Колчака и Юденича, титулованные эмигранты. Конечно, теперь им крепко доставалось со всех сторон — и от красных, и от белых…

Любопытно, что критика «справа» звучала даже в Советской России. Так, оппозиционный публицист Питирим Сорокин писал, что сменовеховцы выражают интересы той интеллигенции, которая всегда служила государственной власти. «А какая эта власть: правая или левая, Романов, Колчак или Ленин — это не важно… Потому-то они всегда так тоскуют по железной власти, потому-то всегда (не только в данном случае) с легкостью шара перекатываются от Романова к Колчаку, от октябризма к коммунизму и, если нужно, обратно. Потому-то они всегда неустойчивы и беспринципны. Сегодня готовы кричать: «Да здравствует Цезарь!» Завтра — «Да здравствует Брут!», если этот Брут будет сильной и кормящей властью».

В Петрограде проходили открытые диспуты, где «скрещивали шпаги» сменовеховцы и их противники справа (старовеховцы). Старовеховцы расходились со сменовеховцами в главном прогнозе: они не верили в то, что советская власть перерождается. Старовеховец I. Clemens с иронией писал в петроградском сборнике «О смене вех», что сменовеховцы «напоминают собою то адвоката в старорусском боярском охабке, с фригийской шапочкой на голове, размахивающего пролетарским флагом, то римлян времен упадка с их домашними Пантеонами, в которых Юнона и Моисей, Аполлон и Бог Апис, крокодил и домашние пенаты дружно пребывали под одной кровлей… в состоянии некоего недоумения». Петроградский журнал «Вестник литературы» (близкий к старо веховцам) в 1922 году приводил слова одного видного большевика, что «всякое удобряет ниву» РСФСР, и язвительно заключал: «Итак, «нововеховцы» приемлемы, как удобрение для коммунистической почвы». Старовеховцы гадали, как оценит сменовеховцев сам Ленин (из статьи А. Петрищева):