Кондратий Биркин - Временщики и фаворитки XVI, XVII и XVIII столетий. Книга I

«В дополнение к тому, что я уже говорил вам, друг мой, о причинах моей досады и дурного расположения духа, скажу вам, что вчера вечером я расстался с госпожой Вернейль крайне рассерженный по трем причинам. Во-первых, теперь она вздумала хитрить, лукавить и жеманиться со мной, будто бы по чувству набожности, а как я думаю, вернее, вследствие каких-нибудь новых интрижек с людьми, которые мне не совсем нравятся. Второе — в ответ на мое замечание о ее сношениях с братом и другими злоумышленниками на меня и на безопасность государства, она очень надменно отвечала, что все это неправда, что я старею, оттого и становлюсь подозрителен и недоверчив; что жить долее со мной нет никакого средства… Что, наконец, я сделал бы ей величайшую милость, если бы перестал посещать ее наедине, так как пользы от этого мало, а одни только неприятности, особенно от королевы. При этом она королеву, жену мою, обозвала таким именем, что я едва удержался, чтобы не дать ей за это в щеку! Третья причина: я просил у нее возвратить мне мое письменное обязательство, а она дерзко отвечала, что я могу искать этот документ, где мне угодно, но от нее никогда не получу!

Тут мы с ней посчитались, и я в бешенстве ушел, сказав, что найду способы добыть мое обязательство!»

От фаворитки король пошел к жене, где ожидала его сцена, приправленная колкостями, упреками и жалобами.

Кому другому, если не Сюлли, пришлось взять роль умиротворителя? Истинно великий государственный муж не погнушался войти в эти будуарные дрязги, видя, что от них тускнеет королевский венец его державного друга, блекнут его лавры и сам он, герой, превращается в какого-то бесхарактерного труса, не стоящего имени мужчины. Угадывая, что внезапная скромность фаворитки и ее уклончивость от ласк короля — не что иное как уловка кокетки, вымогающей у своего обожателя милости да благостыни, Сюлли, ссылаясь на собственные ее слова, набросал проект письменного договора между королем и фавориткой, в котором первый отступает от всяких притязаний на ее нежность с тем, чтобы уже и она, в свою очередь, не домогалась ничего. Генриэтта одобрила проект, но король был крайне недоволен разлукой с возлюбленной красавицей. Как бы то ни было, устранив всякое сближение короля с фавориткой, Сюлли добрыми советами принудил Марию Медичи быть к мужу снисходительнее, любезнее, ласковее; указал ей на те стороны его характера, влияя на которые королева может привязать к себе супруга и отвлечь от всяких фавориток. В апреле 1604 года Генрих, окончательно разочарованный в Генриэтте, почти ненавидел ее, и тут же вскоре, как нельзя более кстати, открыт был заговор старика д'Антрага. Заговор этот, запутанный, подобно паутине, простирал свои нити по всей Франции, за Пиренеи, связывая в одну шайку большую часть вельмож, даже ближайших к престолу. Тут были духовники маркизы Вернейль отец Иларий и отец Анж,[65] английские дворяне Морган и Фортн, л'От, секретарь Вилльруа, Шевийяр, Эпернон, Буйон, Белльгард, граф Оверньский, старик д'Антраг, милая его дочь Генриэтта, маркиза Вернейль, и любимцы королевы: Кончино (будущий маршал д'Анкр) и жена его Леонора Галигаи… Вести следствие надобно было осторожно, не торопясь, но Генрих, отодвинув на задний план вопрос о спокойствии государства, озаботился единственно о своем собственном, истребовав у арестованного д'Антрага знаменитое «обязательство», возвращенное наконец 6 июля 1604 года… Затем, вместо продолжения следствия, комиссия прекратила свои заседания, и все дело ограничилось бегством графа Оверньского в свое поместье. Маркизе Вернейль за уступку обязательства было выдано 20 000 экю, а отцу ее д'Антрагу (уличенному заговорщику!!) обещан маршальский жезл. Так пишут Мезере и де Ту, и, несмотря на их авторитет, не решаемся верить этим позорным сделкам короля французского с людьми, подкапывавшими под его престол. Следственное дело было потушено, но не угасла искра тлевшего заговора (еще бы, когда все заговорщики гуляли на свободе) — и вскоре начались новые розыски, на этот раз успешнее первых, которые и привели к раскрытию страшной истины.

Испанский посланник дон Бальтазар Зунига навлек на себя основательные подозрения в покушениях на спокойствие Франции. До сведения Сюлли доведено было, что заговорщики намереваются, заманив короля к маркизе Вернейль, умертвить его там и наследником престола объявить ее сына, Генриха-Гастона. Начались многочисленные аресты: графа Оверньского, схваченного в его замке, привезли в Париж и посадили в Бастилию (20 ноября 1604 года), маркизу подвергли домашнему аресту, участи графа Оверньского подвергся и старик д'Антраг (11 ноября), захваченный со всеми бумагами… Начался суд, и открылась та страшная пропасть, которую готовили Генриху IV. Виновные выказали если не редкое присутствие духа, то небывалый цинизм. «Пусть меня казнят, пусть казнят! — кричала на допросах Генриэтта с пеной у рта. — Я не боюсь смерти, я сама ее прошу. Если король велит меня казнить, тогда скажут, по крайней мере, что он жену свою казнил! Я была его женой прежде итальянки!.. Я у короля прошу только трех милостей: прощение отцу, петлю — брату,[66] а мне правдивого суда!»

Эти мелодраматические выходки, в судьях возбуждавшие негодование, чтобы не сказать омерзение, тронули мягкое сердце короля и пробудили в нем прежнюю любовь. Все улики налицо: семейство д'Антраг умышляло на его жизнь, имело сношения с Испанией, намеревалось возвести на престол сына Генриэтты путем убийства Марии Медичи и ее детей, и при всем том король любил фаворитку, а любя ее, всячески помогал ей и подсудимым, тайно сносясь с арестованной Генриэттой. В конце декабря 1604 года, когда следственная комиссия снимала с преступников показания, давала им очные ставки, допрашивала, уличала — в самое это время король писал к арестованной Генриэтте:

«Милое сердце мое, на ваши три письма даю один ответ. Разрешаю вам отъезд в Буажанси и свидание с вашим отцом, избавленным от стражи. Не оставайтесь долее одного дня, так как зараза сильна. При поездке в Сен-Жермен не худо было бы вам повидать наших детей, а также и их отца, который вас очень любит и дорожит вами. О вашей поездке никто /то есть королева/ ничего не знает. Люби меня, моя козочка /топ тепоп/, ибо я тебе клянусь, что когда я с тобой, мне весь мир ничто; целую тебя миллион раз».

К сожалению следственная комиссия с подсудимыми не целовалась и вместо любовных записочек писала другие бумаги, поважнее. Верховный уголовный суд 1 февраля 1605 года приговорил д'Антрага и графа Оверньского к смертной казни, маркизу Вернейль к заточению в монастырь Бомон-ла-Тур. В тот же день жены д'Антрага и графа, с ними же и Генриэтта, явились к Генриху, умоляя о прощении. Король несколько времени колебался; однако же приказал смягчить приговор и заменить его для приговоренных к смерти — пожизненным заключением, а для Генриэтты прощением, дозволив ей удалиться в свое поместье; 16 сентября она формально была объявлена невиновной.[67] Так шутил король французский с судом и играл законами! В его руках было искоренение заговора, а он довольствовался только обрубкой двух-трех ветвей. Оправдание этому малодушию еще могло бы быть какое-нибудь, если бы король повиновался чувствам любви христианской, а не своему неукротимому сластолюбию…Искоренение заговора д'Антрага могло бы отклонить от груди Генриха IV кинжал Равайльяка.