Селеста Альбаре - Господин Пруст

Правда только, что, действительно, ездили за музыкантами привезти их к часу ночи, а г-н Пруст сидел, вытянувшись в покойном кресле, пока они занимались приготовлениями. Тщательно занавесив окна, я вышла и оставалась в прихожей на случай, если понадоблюсь г-ну Прусту.

Они сыграли этот квартет, и он слушал полулежа, с закрытыми глазами — это я все-таки увидела. Говорили, что во время перерыва я будто бы подавала жареный картофель с шампанским, как тогда Массису на бульваре Османн. Ничего подобного не было. После антракта г-н Пруст попросил музыкантов еще раз сыграть ему одну из частей квартета, но я не могу сказать, какую именно. Когда все закончилось, он очень благодарил их и спустился вместе с ними на улицу. Но я не припоминаю, чтобы там уже стояли четыре такси, как об этом рассказывали. Скорее всего, он поехал вместе с ними сделать еще кое-какие заметки и мог отвезти их ужинать в пивной зал «Липп» на бульваре Сен-Жермен.

Перед прощанием он отдал им деньги. Я не сомневаюсь, что каждому при­шлось больше чем по пятьсот франков. В подобных случаях он не скаредничал и был более чем щедрым. Все деньги взял Гастон Пуле. И, конечно, г-н Пруст не скрывал от меня, что это была очень большая сумма.

—     Весьма крупный расход, Селеста. Да еще все эти беспокойства. И как я ус­тал! Но так нужно.

Он не добавил: «...для моего труда», в чем, конечно, не было ни малейшего сомнения.

Чтобы покончить с измышлениями — не упустили еще придумать, будто он просил повторить весь квартет, потому что заснул при первом исполнении. Это просто глупость. Я говорила, что он закрывал глаза, но такое бывало даже в присут­ствии гостей — зато какое внимание и понимание скрывалось за этими закрытыми глазами! Со мной у него случалось это очень часто, когда он слушал и даже когда говорил сам.

Я останавливаюсь на всех этих выдумках прежде всего из чувства долга перед истиной. Но меня еще неприятно поражает, что ради привлечения к себе внимания люди готовы исказить образ человека, который весь отдавался своему труду вплоть до пожертвования самой жизнью, стремясь лишь к постижению всей правды.

Он так и светился изнутри, рассказывая мне о том кусочке желтой стены на картине Вермеера. Именно такими впечатлениями г-н Пруст поддерживал в себе пламя жизни, которую приносил в жертву своей работе.

XXIX

СЕЛЕСТА, Я НАПИСАЛ: «КОНЕЦ»

Его сжигало время. Оно гналось за ним по пятам в каждой его книге, и он ощущал жизнь как ловушку, из которой невозможно выскользнуть. За все годы, проведенные вместе с ним в этом перевернутом наизнанку мире, почти полностью закрытом извне, где был чуть ли не свой особенный календарь — то одни воскресе­нья, то одни только будние дни, со своими собственными, ни на что не похожими часами, где стрелками управлял г-н Пруст, — за все эти годы не бывало и дня, чтобы хоть как-то не прорвалась его боязнь оставить свой труд незавершенным. Не было жалоб или нетерпеливости, но говорилось об этом мягко и с улыбкой, словно вздох, исходивший из самой глубины его бесконечной усталости в конце наших долгих бдений.

—     Селеста, зачем я только ездил?! Какая скука! У меня пропал целый ве­чер... и это когда не хватает времени!

—     Сударь, но все-таки нужно хотя бы немного отвлечься и передохнуть...

—     Нет, Селеста, мне нужно торопиться. Еще столько дела! Я должен был остаться и спокойно работать.

Или вдруг, часов в девять утра:

—     Боже мой, Селеста, как мы заговорились! Я и не заметил, что уже так поздно. Сколько потеряно времени!

Хоть он и не говорил мне, но я не сомневалась, что он еще будет работать. Иногда я решалась спросить его:

—     Сударь, но когда же вы спите?

—     Не знаю, Селеста, я не знаю...

Мне кажется, что работа продолжалась и в его задремываниях. Это были ка­кие-то лихорадочные состояния.

Но, как лейтмотив, его всю жизнь преследовала боязнь не довести до конца задуманное.

—     Дорогая Селеста, у меня совсем нет сил, а надо двигаться вперед... Если мне не удастся закончить, значит, я впустую пожертвовал своей жизнью!

Сколько раз он говорил мне это. Или:

—     Время торопит... Смерть гонится за мной, а я все никак не могу кончить. Стараясь обратить все в шутку, я отвечала:

—     Так в чем же дело, сударь? Зачем тогда тянуть? Заканчивайте — и все. Он смотрел на меня с терпеливой и снисходительной улыбкой:

—     Дорогая Селеста, вы думаете, все так просто? От меня совершенно не зависит, когда напишется слово «конец».

—     Но уж, во всяком случае, сударь, совсем ни к чему все время твердить о своей смерти.

—     Да нет, Селеста, я и вправду умираю.

—     Сударь, вы еще переживете меня, попомните мое слово.

—     А я говорю нет, вам придется закрыть мне глаза. И слушайте меня вни­мательно, вы должны знать, что, когда с вами говорят о смерти, нельзя отмахиваться от этого. Мы все носим в себе ее и чувствуем, когда она здесь, рядом... а я и тем более, ведь моя жизнь совсем другая, не нормальная, без воздуха и питания. Здоровье разрушено астмой еще с детских лет. Сколько раз я вам говорил: мои бронхи превра­тились в пересохшую резину, сердце, не получавшее столько лет воздуха, уже не дышит. Я совсем старый, Селеста... как мои старые бронхи и мое старое сердце. Мне осталось совсем немного.

—     Не говорите так, сударь, это неправда.

—     Нет, именно так. И мне нужно скорее кончать. После его смерти Поль Суде написал:

«Когда он говорил, что умирает, этому никто не верил». Да и я тоже не то чтобы подозревала в нем желание разжалобить, это было ему совсем не свойственно, но, видя его всегда таким моложавым, уравнове­шенным, не говоря уже о постоянной веселости, относила все эти разговоры о близкой смерти на счет утомления, как бывает, когда говорят: «Я смертельно устал». Ему достаточно бывало хорошо поработать или с удовольствием провести вечер в гостях, и его усталость как рукой снимало.

Было у нас одно совсем необычное утро — конечно, утро в нашем смысле, то есть уже после полудня. К сожалению, я не вела дневник и не могу назвать точную дату, хотя отчетливо помню, что все происходило в начале весны 1922 года.

Мы очень долго разговаривали, и я ушла что-то около девяти утра. Встала около часа или двух, чтобы приготовить ему кофе. Г-н Пруст уже давно отказался от круассанов, так что оставалось еще только молоко.

Он позвонил часа в четыре, один раз, и я пошла, ничего не взяв с собой. Войдя, увидела его лежащим, как всегда со слегка приподнятой головой и затененным ли­цом, кроме взгляда, который нельзя было не ощущать на себе, если он смотрел на вас. Я сразу заметила, что он еще не окуривал комнату, и это всегда настораживало.