Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Впрочем, здесь и далее восстановить истинную картину деятельности нашей героини становится вовсе невозможно по причине весьма любопытной: повсюду появляются лже-Маруси. Ее образ, сложившийся за несколько месяцев революционной бури, мгновенно раскололся на множество подобий. В атаку пошли марусины клоны. Они одновременно творят бесчинства, грабят, расстреливают, пьянствуют и устраивают оргии в Киеве и Царицыне, Ростове-на-Дону и Воронеже, Симферополе и Харькове…
Из показаний Антонова-Овсеенко по делу Марии Никифоровой, 1919 год, о событиях весны-лета 1918-го: «Шли слухи, что [Маруся] „реквизировала“ широко наряды в Харькове, и мне приносили из магазинов счета на реквизированные „Марией Никифоровой“ вещи, но выяснилось, что эти реквизиции произведены были не ею, а лицом, себя именовавшим ее фамилией»[236].
Из воспоминаний Зинаиды Гавриловны Павлуцкой, жены Григория (Серго) Орджоникидзе: «…В сопровождении пьяных грабителей разъезжала верхом по городу [Ростову] в белой черкеске и лохматой папахе»[237].
Из газет. «Известия», 25 июня 1918 года: «В центре Киева задержана неизвестная женщина в офицерском платье, у которой обнаружены документы на имя офицера Сергея Рафальского. В задержанной опознана известная анархистка Никифорова („Маруська“)»[238].
Из дневника Амфитеатрова-Кадашева: «…После взятия Туапсе бежала в горы, – и след ее пропал».
Приходит и исчезает. Является то мужчиной, то женщиной. Вокруг нее страх, погибель и сладкий восторг.
Теперь-то, наконец, скажем, кто она на самом деле.
Это же ясно.
Она – сама Смерть.
Все противоречия в рассказах о ней самой и о ее действиях находят теперь объяснение. Сопоставьте все – и увидите, что она – сама Смерть. «Преждевременно состарившееся лицо»… «округлостью форм не обладала»… «усталый голос и бесконечно печальные глаза»…Так Смерть описывают в поэмах и сказках.
Это – Маруся-миф. Это – надетый на нее образ, как «платье из темно-синей тафты», которое «по своей жесткости создавало какие-то прямые линии» и делало ее похожей на Жанну д’Арк…
А подлинная Маруся…
Она остается такой же неведомой и непонятной, как всякий подлинный человек. Молодая женщина, девушка, девочка с карими глазами. Такая же, как все, только несчастная очень…
Тем временем 20 июня 1918 года в Саратове настоящая Мария Никифорова, состоящая, так сказать, в своем собственном теле, была арестована советскими властями и отправлена в Москву, в ту самую Бутырку, которую покинула девять лет назад.
IV. Севастополь, осень 1919 года
И, как ни странно, на этом – все. Или почти все. 21 сентября ее выпустили под поручительство Карелина и Овсеенко. Она поступила на службу в Пролеткульт – художницей. В декабре участвовала в работе I Всероссийского съезда анархо-коммунистов, где докладывала об организации под ее руководством детского садика в Гуляйпольском районе. В январе состоялся суд ревтрибунала по ее делу. Ее признали виновной «в дискредитации Советской власти» и «в неподчинении некоторым Советам на местах в сфере военных действий». Обвинения в убийствах и грабежах отвергнуты. Приговорили «к лишению права занимать ответственные посты в течение шести месяцев».
Маруся уехала из Москвы к Нестору Махно. Опять про нее ходят слухи: «совершает нечеловеческие жестокости», «ею собственноручно застрелено 34 офицера». По официальным же данным занимается организацией школ и госпиталей в тылу махновской армии (в то время воевавшей на стороне красных). Поди пойми, что тут правда.
Летом 1919 года Махно порвал с большевиками. Мария Никифорова с мужем Витольдом Бжостеком оказались в Крыму, откуда белогвардейский бог войны генерал Слащов[239] только что выбил красные отряды Дыбенко. Зачем и почему анархистская пара появилась в тылу белых – сказать трудно. Говорили о грандиозных планах анархо-коммунистического террора, направленного и против белых, и против красных. О намерении осуществить убийство Деникина. (Другие группы анархистов в то же время должны были уничтожить Колчака, Ленина, Троцкого. Реализованной частью этого плана стал взрыв в здании Московского комитета РКП(б) в Леонтьевском переулке 25 сентября 1919 года.) А может, и не было у Маруси и Витольда никаких планов, а просто не успели или не захотели бежать с красными. Так или иначе, оба они были опознаны в Севастополе бывшим бойцом марусиного отряда, выданы контрразведке, арестованы и приговорены деникинским судом к смертной казни. Оба то ли расстреляны, то ли повешены то ли в сентябре, то ли в октябре 1919 года.
Из воспоминания Гандлевской:
«…Они были арестованы через несколько дней в магазине в момент покупки галстука. …
В день суда и приговора я дежурила в толпе у суда. Не помню, как называется площадь, но слева стоял какой-то храм, и около него толпился народ, то ли по выходе из церкви, то ли ожидая решения суда, у подъезда стоял грузовик. Вот из здания суда вышли М[аруся] Н[икифорова] и Бж[остек]. У обоих руки были сзади в наручниках. Окружает их человек 20 конвойных белоофицеров. Когда один из офицеров хотел помочь Марусе подняться на грузовик, она отстранила его прочь, и, поддерживая плечами друг друга, Маруся и Бжостек взобрались на машину, где было человек 20–25 охраны исключительно офицеров. Их окружили, и машина немедленно тронулась.
Маруся кричала всю дорогу: „Да здравствует анархия, да здравствует свобода! Долой тиранов, долой белогвардейцев! Мы приговорены к смертной казни!“ И еще… чего я уже не могла разобрать».
В дополнение к мемуарной прозе – небольшое стихотворное послесловие. На мотив, освоенный революционными матросами.
ПРО АНАРХИСТКУ МАРУСЮ
Маруся-маузер, Маруся-плеть.
По табуретке, солдатик, вдарь.
Вот Севастополь. Куда теперь?
На шее петля. Морская даль.
На Александровск, на Таганрог
гуляла пьяная матросня.
Глоток свинца офицеру в рот —
простая песенка у меня.
– Эх, яблочко, куды катисся? —
орал прокуренный эшелон.
Винтовка в правой, в левой «катенька»[240],
даль краснозвездная над челом.
– Ты баба грубая, не щука с тросточкой,
валяй, указывай, кого в распыл!
На штык Ульянова, жида-Троцкого,
хоть всю Вселенную растопи!
Маруся-камень, Маруся-волк.
Сбледнул полковник, ладони – хруст.
Ты девять пуль вогнала в него.
Братва стащила башкой под куст.
Выл Александровск, чумел Джанкой,
из рук выпрыгивал пулемет.
По теплым трупам в ландо с дружком.
Страх портупея перечеркнет.
На табуреточке, ручки за спину,
на шее – петелька, в глазах – простор.
Цыгарку крутит солдатик заспанный,
над бухтой вестник грозит перстом.
Куда катишься, черный висельник,
светило дневное? за Днестр?
Эмигрируешь? А я выстрелю,
я достану тебя с небес!
Маруся-душечка, куда теперь?
В Ревком небесный на разговор?
Он девять грамм пожалел тебе.
Перекладина над головой.
…Это скоро кончится. Снег
