Арнольд Гессен - Жизнь поэта

* * *

После помолвки начались веселые предсвадебные дни Пушкина и невесты. Накануне они смотрели в Благородном собрании, нынешнем Доме Союзов, драму Коцебу «Ненависть к людям и раскаяние». Не столько на знаменитую Семенову, сколько на Пушкина с невестой обращали зрители свои взоры.

Вместе с родными и Нащокиным они посетили Нескучный сад. При их появлении приостановлена была репетиция спектакля в только что открывшемся «воздушном театре», декорацией которого служили живые деревья и кустарники. Толпы народа восторженно приветствовали помолвленных.

Работал Пушкин в те дни мало и охотно посещал друзей. Посетил душевнобольного поэта К. Н. Батюшкова, жившего в Грузинах, в Тишинском переулке, в особом домике, под присмотром врача. Тот, однако, не узнал уже своего друга...

Тяжело болел тогда его дядя, поэт Василий Львович. Пушкин относился к нему тепло и сердечно, искренне любил, хотя к поэтическому творчеству его относился иронически снисходительно. Когда племянник сообщил ему о помолвке, он со слезами на глазах поздравил его стихами:

Блаженствуй! - Но в часы свободы, вдохновенья

Беседуй с музами, пиши стихотворенья,

Словесность русскую, язык обогащай,

И вечно с миртами ты лавры съединяй!

Погодин устроил обед, на который пригласил Пушкина и его ярого критика Надеждина, рассчитывая примирить их, но встреча эта ни к чему не привела.

Примирение не состоялось, а Пушкину Надеждин показался «весьма простонародным, вульгарным, скучным, заносчивым и без всякого приличия». Он считал его критики живыми, иногда красноречивыми, но очень глупо написанными. «В них не было мыслей, - отмечал Пушкин, - но было движение; шутки были плоски».

Сам Погодин нередко навещал Пушкина и был очень обрадован добрым отзывом поэта о его драме «Марфа Посадница».

Познакомился Пушкин со знаменитой итальянской певицей Анжеликой Каталани. После встречи она записала в своем дневнике: «Знаменитый поэт Пушкин, вернувшийся с Кавказа, был в Москве. Мне очень хотелось с ним познакомиться... Поэт был очень мил и наговорил мне кучу комплиментов. Говорят, что он очень увлечен Гончаровой и женится на ней».

В те дни Пушкин встретился с Анной Керн, которая написала П. А. Анненкову: «В этот приезд Пушкин казался совсем другим человеком: он был серьезен, важен, как следовало человеку с душою, принимавшему на себя обязанность осчастливить другое существо».

Во второй половине мая Пушкин выехал из Москвы в имение Гончаровых Полотняный Завод, находившееся в шестнадцати километрах от Калуги. Он провел здесь около недели, познакомился с дедом Натальи Николаевны, Афанасием Николаевичем, благословившим внучку на брак с Пушкиным.

* * *

После кратковременной поездки в Петербург Пушкин вернулся в Москву. Остановился у Вяземского.

Дядя Пушкина, поэт Василий Львович продолжал болеть. Уже изнемогающий, он прочитал в «Литературной газете» статью П. А. Катенина и, увидев входящего племянника, сказал после короткого забытья:

- Как скучны статьи Катенина!

И более ни слова. Услышав эти слова, Пушкин направился на цыпочках к двери и шепнул собравшимся родным и друзьям его:

- Господа, выйдемте; пусть это будут последние его слова...

И писал Плетневу: «Каково? вот что значит умереть честным воином, на щите, le cri guerre a la bouche!17»

На постели Василия Львовича лежал только что читанный томик Беранже.

Вместе с «депутацией всей литературы всех школ, всех партий» Пушкин проводил дядю от Старой Басманной до кладбища Донского монастыря. Могила его у самых стен кладбищенской церкви бережно охраняется и сегодня...

* * *

А. С. Пушкин. С гравюры Н. Уткина.

В связи со смертью Василия Львовича свадьбу, из-за семейного траура, пришлось отложить, Осложнялись и денежные дела. С матерью невесты, Натальей Ивановной, происходили на этой почве частые размолвки. После очередной крупной ссоры Пушкин уехал в Болдино «без уверенности в своей судьбе».

Он написал невесте: «Я уезжаю в Нижний, не зная, что меня ждет в будущем. Если ваша матушка решила расторгнуть нашу помолвку, а вы решили повиноваться ей, - я подпишусь под всеми предлогами, какие ей угодно будет выставить, даже если они будут так же основательны, как сцена, устроенная ею мне вчера, и как оскорбления, которыми ей угодно меня осыпать.

Быть может, она права, а неправ был я, на мгновение поверив, что счастье создано для меня. Во всяком случае, вы совершенно свободны; что же касается меня, то заверяю вас честным словом, что буду принадлежать только вам, или никогда не женюсь».

Он сообщил о ссоре и В. Ф. Вяземской, с которой был дружен. Жаловался, что «госпожа Гончарова наговорила ему вещей, которых он по чести не мог стерпеть», и потому, уезжая, он оставил дверь открытой настежь.

«Ах, что за проклятая штука счастье!» - закончил Пушкин письмо.

Своими грустными мыслями и настроениями Пушкин поделился с П. А. Плетневым:

«Сейчас еду в Нижний, т. е. в Лукоянов, в село Болдино - пиши мне туда, коли вздумаешь.

Милый мой, расскажу тебе все, что у меня на душе: грустно, тоска, тоска. Жизнь жениха тридцатилетнего хуже 30-ти лет жизни игрока. Дела будущей тещи моей расстроены. Свадьба моя отлагается день ото дня далее. Между тем я хладею, думаю о заботах женатого человека, о прелести холостой жизни. К тому же московские сплетни доходят до ушей невесты и ее матери - отсюда размолвки, колкие обиняки, ненадежные примирения - словом, если я и не несчастлив, по крайней мере не счастлив. Осень подходит. Это любимое мое время - здоровье мое обыкновенно крепнет - пора моих литературных трудов настает - а я должен хлопотать о приданом да о свадьбе, которую сыграем бог весть когда. Все это не очень утешно. Еду в деревню, бог весть, буду ли там иметь время заниматься и душевное спокойствие, без которого ничего не произведешь, кроме эпиграмм на Каченовского... Черт меня догадал бредить о счастии, как будто я для него создан...»

* * *

Накануне отъезда из Москвы Пушкин зашел к Ю. Н. Бартеневу, чтобы вернуть ему альбом, в который тот просил вписать какое-нибудь стихотворение. Пушкин вписал сонет «Мадона» (Пушкин писал это слово через одно «н»), созданное в Петербурге 8 июля 1830 года:

Не множеством картин старинных мастеров

Украсить я всегда желал свою обитель,

Чтоб суеверно им дивился посетитель,