Автор неизвестен Биографии и мемуары - Знаменитые авантюристы XVIII века

Он был ужасно обрадован, когда ему, наконец, было сделано приглашение кем-то из магнатов съездить в его имение. Это дало возможность на время отделаться от назойливых приглашений, освежиться и кстати взглянуть поближе на совершенно новую для него страну. Он отправился в путь, посетив того, кто его пригласил, да попутно еще несколько других имений и местностей. Характерно то, что он упоминает очень немного собственных имен, личностей и местностей; он откровенно признается, что забыл или, лучше сказать, не мог запомнить их. «Я забыл, — повторяет он то и дело в своих записках, — эти польские имена ужасно трудные».

Проездив месяца полтора или два, Казанова вернулся в Варшаву. Первые же шаги, первые визиты в Варшаве поразили его как громом. Всюду, куда только он ни являлся, его принимали не только холодно, но положительно неприязненно. Иные прямо и без всяких обиняков говорили ему: «Мы никак не думали видеть вас здесь вновь. Зачем вы сюда опять пожаловали?»

«Мне надо уплатить долги», — бормотал сбитый с толку Казанова. Он раскланивался, являлся в другой дом — та же история! Он ничего не понимал и молча бесновался. Княгиня Чарторыжская была несколько милостивее остальных; она пригласила его ужинать. За ужином был и король; он сидел против Казановы, но ни разу не только не заговорил с ним, но даже и не взглянул на него. На другой день Казанова обедал у графини Огинской. Хозяйка спросила за столом: «Где вчера ужинал король?». Казанова, ужинавший вместе с королем, промолчал, а из других гостей никто не знал, где был король. Но в тот момент, когда уже вставали из-за стола, пришел генерал Роникер, у которого хозяйка тотчас и спросила, где вчера ужинал король.

— У княгини Чарторыжской, — отвечал генерал, и, видя тут Казанову, добавил: — г. Казанова был там.

— Отчего же вы мне этого не сказали? — спросила его хозяйка.

— Потому, графиня, — отвечал Казанова, — что я глубоко опечален тем, что был там. Его величество не только не промолвил со мною ни слова, но даже не взглянул на меня. Я вижу, что попал в немилость, а причину этого отгадать не в силах.

Потом Казанова посетил особенно к нему расположенного князя Августа Сулковского. Князь и на этот раз принял его дружески, как всегда, но тотчас заметил ему, что напрасно он вернулся в Варшаву, потому что за это время все переменили мнение о нем.

— Да что я такое сделал! — воскликнул Казанова.

— Ничего! Но что же делать? Таков уж вообще польский нрав: непоследовательность, непостоянство, поверхностность. Мы, сарматы, в сущности не обладаем никакими положительными нравственными качествами, а только показываем вид, что обладаем ими. Вы оплошали, дали маху; счастье улыбалось вам, надо было ловить момент, а вы его прозевали. Послушайтесь моего совета, удаляйтесь отсюда.

Вернувшись домой, Казанова нашел у себя письмо, доставленное и писанное неизвестно кем, видно было только, что не врагом, а другом. В этом письме настойчиво подтверждался совет, только что данный ему Сулковским. Сам король начал говорить о Казанове нехорошо, выражал желание, чтобы он больше не появлялся при дворе. Кто-то сказал королю (и заставил его поверить), что Казанову с позором выгнали из Парижа, что он украл там казенные (лотерейные) деньги и что раньше в Италии он был просто-напросто бродячим комедиантом.

Все такие клеветы было очень легко распустить и столь же легко им было поверить. Но как их опровергнуть? Казанова понял, что его дело кончено и что надо как можно скорее сниматься с якоря. Но у него в самом деле были долги, и уехать, оставив позади себя эти долги неоплаченными, было бы совсем нехорошо. До отъезда он решил сидеть дома, никуда не выходить и ни с кем не видеться; он написал Брагадину и в другие места, откуда мог получить деньги, и ждал.

Но вот в один прекрасный день к нему неожиданно пожаловал какой-то генерал и, приняв соболезнующий вид, объявил нашему герою от имени короля приказ — в течение недели закончить свои дела и выехать из Варшавы. Читатели могли обратить внимание на то, что Казанова подвергался подобному остракизму уже не менее двадцати раз в жизни. У него на этот случай уже была выработана известная манера: он начинал шуметь, вопить о деспотизме и обыкновенно отказывался повиноваться добровольно, требуя, чтобы его выгоняли открытою силою, Так и на этот раз: он объявил генералу, что такому приказу повиноваться не намерен; если он уедет, то пусть все видят и знают, что был принужден уступить силе. Так вы, дескать, и передайте королю.

Генерал вежливо ответил, что он не может принять на себя передачу такого ответа и что только доложит королю об исполнении его поручения, а там уж Казанова пускай поступает, как сам знает. С этим генерал и ушел, а Казанова, будучи не в силах сладить со своим раздражением, тотчас засел за письмо к королю. Он роптал, жаловался и закончил свое письмо тем, что его «честь требует от него, чтобы он ослушался королевского приказа». «Мои кредиторы, — писал он, — простят мне, если будут знать, что я не был в состоянии уплатить им долги только из-за того, что ваше величество принудили меня силою покинуть Польшу». Письмо было написано, но надо было обдумать, как доставить его в руки короля. Пока он думал, к нему как раз кстати явился граф Мошчинский. Казанова тотчас рассказал ему о своем затруднении, и граф взялся доставить его письмо королю. Мошчинский унес письмо, а Казанова пошел к Сулковскому, который нимало не изумился, когда узнал о королевском приказе. В утешение Казанове он рассказал случай, только что перед тем происшедший в Вене с самим Сулковским. Он перед тем был в Вюртемберге; тамошний принц Людвиг поручил ему, когда будет в Вене, передать от него поклон эрцгерцогине Христине. Мария-Терезия нашла такое поручение неприличным и выслала Сулковского из Вены в двадцать четыре часа.

Король Станислав-Август в деле Казановы выказал весь свой милостивый нрав. Прочтя письмо Казановы, он смутился, ничего не зная о долгах Казановы. Он тотчас вручил Мошчинскому тысячу дукатов для передачи Казанове. При этом он поручил передать нашему герою, что он неверно понял его приказ, что он не имел в виду гнать его из Варшавы без всякой причины, а повелевал ему удалиться, потому что знал, какие опасности грозят Казанове в Варшаве. Король и на этот раз убеждал Казанову через Мошчинского немедленно кончить все свои денежные и другие дела и как можно скорей покинуть столицу. Казанова дал Мошчинскому слово, что не останется в Варшаве ни одного лишнего дня, и просил его передать глубокую благодарность королю за его помощь и внимание. Что касается до опасностей, о которых предупреждали его, то на этот счет и сам Казанова начинал тревожиться; он получил уже до полудюжины в высшей степени заносчивых писем. Казанова ничего не отвечал этим корреспондентам, но знал, что может ожидать от них всего худшего, например ночного нападения и убийства.