Александр Нильский - Закулисная хроника

На карикатуре изображен был Бурдин на кладбище перед вырытой могилой с огромной связкой пьес Островского.

Под карикатурой подпись:

Уж я золото

Хороню,

Хороню,

Двадцать лет его

Хороню,

Хороню.

Когда показали эту карикатуру Бурдину, он пренебрежительно на нее посмотрел и сказал:

— Совсем не остроумно! Все пьесы Островского пользуются большим успехом, и до сих пор ни одна из них не проваливалась. Мной же Александр Николаевич всегда очень доволен.

Вообще Федор Алексеевич был чрезвычайно себялюбив, и его самолюбию не было границ. Эта слабость и была единственной смешной стороной его характера. Он никогда нигде, даже в присутствии артистов, не стеснялся говорить о своем таланте и о своих заслугах. Это было тем более странно, что почтенный Бурдин пользовался репутациею весьма умного, сдержанного и тактичного человека, принимаемого в лучшем обществе, имевшего литературные связи и ежегодно, во времена своего богатства, ездившего за границу изучать театральное искусство по образцам всемирных знаменитостей. Федор Алексеевич так много о себе всегда говорил, так страстно любил везде и всюду выделяться и хвастать своим талантом, что породил о себе массу забавных анекдотов и эпиграмм.

Одна из последних, принадлежащая перу известного издателя не менее известной «Искры», Василия Степановича Курочкина, имеет целую историю.

Вскоре после смерти незабвенного A. Е. Мартынова, как-то собралась группа артистов и литераторов позавтракать в ресторане Еремеева, помещавшемся против Аничкина дворца на Невском проспекте. Одно время этот ресторан пользовался симпатиями журналистов и актеров, частенько в нем встречавшихся и коротавших время совместно. Завтрак был оживлен и весел, чему, однако, не мало способствовало вино. Курочкин был, что называется, «в ударе», и его остроумным экспромптам не было конца. Когда речь зашла о театре, начали вспоминаться фамилии не присутствовавших на этом завтраке актеров. После какого-то рассказа о Бурдине, Василий Степанович попросил минуту молчания. Все, конечно, смолкли, предвкушая услыхать что-нибудь непременно остроумно-едкое, в чем покойный поэт был неподражаем. Компания не ошиблась. Очень скоро готова была «песенка», которую, по желанию автора, все пели хором.

Слова этой песни таковы:

Хотя Мартынов и угас,Но мы об этом не жалеем.Степанов, Яблочкин у насИ Леонидов с Алексеем[49]И Пронский, и Максимов, М.[50],И красота актерам всемЕсть у нас один —Теодор Бурдин,Бурдин, Бурдин, Бурдин.

Пусть Газе сам в театр придетС своей эстетикой немецкой.Как Леонидов зареветИль наскандалит Марковецкий,Тогда и сам увидит он,Что значит наш хороший тон.Ведь у нас одинТеодор Бурдин,Бурдин, Бурдин, Бурдин.

Имен, кончавшихся на ов,И без Мартынова не мало:Зубров, Самойлов, ГорбуновИ «Пал Степаныч»[51] для скандала.Имен, кончавшихся на ин,Не только Яблочкин — наш Кин,Есть еще одинТеодор Бурдин,Бурдин, Бурдин, Бурдин.

После каждого куплета был еще потом приделан припев:

Вот песнь мояУнылая.Бурдин, Бурдин. Бурдин!

К концу завтрака явился запоздавший Федор Алексеевич. Его встретили дружным хохотом.

— Чему это так радуетесь вы? — спросил он Курочкина, удивленно рассматривая компанию.

— Да просто так, тесным кружком веселимся, — отвечал Курочкин.

Когда Бурдин присоединился к компании, кто-то не выдержал и сказал ему:

— А ведь ты у нас героем завтрака был.

— Как так?

— А так, что про тебя песня сочинена, и мы ее хором пели.

— Какая песня? — спросил тревожно Бурдин и, угадывая автора в лице Василия Степановича, обратился к, нему с вопросом:

— Уж это наверно вы про меня чем-нибудь обмолвились?

— Согрешил! — чистосердечно покаялся поэт.

— А уж если вы, — любезно заметил Федор Алексеевич: — то я уверен, что непременно очень остроумно. Пожалуйста, скажите эту песню. Она меня интригует.

— Сказать не могу, — ответил Курочкин, — так как она собственность всех здесь присутствующих, а пропеть ее мы можем.

— Все равно, хоть пропойте…

Курочкин встал в дирижерскую позу, и хор грянул песню.

К общему удивлению, Бурдин не только не обиделся, а наоборот — остался этой песенкой очень доволен и, в пылу восторга, потребовал полдюжины шампанского.

Много позже Федор Алексеевич удостоился более злой эпиграммы, написанной кем-то из «своих» по поводу возобновленной им в свой воскресный бенефис мелодрамы «Парижские нищие». Он долго и упорно упрашивал дирекцию дать ему бенефис в праздничный день. Напрасно указывали ему на беспримерность праздничного бенефиса, он стоял на своем и, в конце концов, достиг того, разумеется, благодаря своим хорошим отношениям к влиятельным лицам, что его просьба была уважена, и бенефис состоялся в воскресенье.

Как только вышла его бенефисная афиша, за кулисами циркулировала такая эпиграмма:

Лабазника спросил какой-то мещанин:— Никак, брат, не пойму, зачем это БурдинВ свой бенефис на представленьеПоставил «нищих» в воскресенье?— Какой же ты простак, — в ответ сказал лабазник, —Ведь нищие всегда сбирают больше в праздник.

Бурдин слыл за необыкновенного счастливца. Стотысячное наследство от постороннего человека, дружба с Островским, отдававшим ему свои пьесы для первого представления, приятельские отношения с власть имущими персонами, праздничные бенефисы и проч., и проч., и проч., все это было довольно резонным основанием для укоренения такого мнения.

Покойный критик Апполон Григорьев, несмотря на свои приятельские отношения к Бурдину, беспощадно громил его в своих статьях и, в конце концов, дошел до того, что все не нравящееся ему называл «бурдинизмом». Это меткое слово попало в число общеупотребительных выражений и долго держалось как за кулисами, так и в публике, выражая собою насмешливое отрицание.

XLV

Отъезд. — В. Г. Васильев. — Охота в Тверской губернии. — Юный охотник. — Привал на мельнице. — Арест. — Бежецкий помещик. — От Бежецка до Рыбинска. — Бекаска. — Политика Бурдина. — Рыбинск. — Антрепренер Смирнов. — Труппа. — Визит к антрепренеру. — Дипломатия Бурдина. — Красное сукно. — Встреча с И. Ф. Горбуновым и П. В. Васильевым. — Наши гастроли.