Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

Однако то, что не трогает русов, меня, признаться, трогает. Праздник молодости слишком зримо сомкнулся с праздником природы — недаром же эта пора совпала с цветением сирени, вон как расцветило сизо-красными и багрово-синими всполохами гору. А я иду по городу и думаю: а ведь это же город Нансена. И мир Осло, как он отложился в устоях и традициях города, был миром Нансена. Наверно, с какой-то из этих школ вот в такие же сиреневые сумерки он маршировал под звуки оркестра, а потом вместе с русами предавался их храброму буйству, а потом... В Национальном театре, чьи большие красновато-коричневые стены не могут быть затенены и старыми дубами, он смотрел Ибсена. А в университете — его широкое с колоннами здание через дорогу от театра — он первый раз раскрыл свой план похода через Гренландию на лыжах. И где-то здесь, у главного причала — порт рядом, — встал впервые «Фрам». До сих пор стоит знаменитый корабль Нансена, и при желании отсюда можно увидеть островерхую зеленую крышу, которой он прикрыт на своей вечной стоянке.

Я так спешил попасть в музей, что приехал туда едва ли не за два часа до открытия. Возвращаться в город не было смысла, и я решил спуститься к воде, откуда, как мне казалось, открывался вид на Осло. Но едва я обогнул здание морского музея, который расположен рядом с музеем «Фрама», как мое внимание привлекло странное сооружение. По своим размерам и отчасти формам оно напоминало слоненка, сшитого из толстых листов железа и простроченного прочной клепкой.

— Что это могло бы быть? — услышал я голос за спиной. Я оглянулся — передо мной стоял человек весьма почтенного возраста, на нем была соломенная шляпа и легкий костюм, сшитый из пористой рогожки, — судя по тому, что человек заговорил по-английски, он определенно принял меня за туриста.

— Да не подводный ли это домик Пиккара? — сказал я наобум.

— Нет, для Пиккара он слишком стар, — заметил незнакомец.

— Тогда подводная лодка, одна из тех, что были созданы в начале века и, кажется, принадлежали немцам? — заметил я.

— А ведь это больше похоже на истину, — произнес он.

Так или иначе, а пока мы устанавливали назначение железного «слоненка» (сравнение это давало лишь приблизительное представление о странном сооружении, которое было сейчас перед нами), его национальность и возраст, мы познакомились. Незнакомец оказался старым чиновником бергенского порта, впрочем, находящимся уже много лет на пенсии, который был сотрудником знаменитой «конторы Нансена», возникшей вскоре после того, как норвежский ученый стал верховным комиссаром Лиги Наций по делам военнопленных. Мой собеседник — он назвал себя Руалом Ларсеном, пишет в некотором роде мемуары и в этой связи явился в музей морского дела. До открытия музея оставалось добрых полтора часа, и мы спустились к берегу, однако не покинув густой тени, которую простерло до самой воды большое здание музея. Давно уже было установлено назначение «слоненка» (он оказался подводной лодкой, построенной в начале века и рассчитанной на экипаж из двух человек), а мы не расходились. Разговор зашел о Нансене, и я дал возможность моему собеседнику сказать все, что он хотел сказать.

Вот что рассказал мне Руал Ларсен в те полтора часа, пока мы ждали открытия музея.

— Нет, что ни говорите, а жизнь Нансена — это пример того, как человек приносит себя в жертву времени, — начал Ларсен, устраиваясь на крашеной скамейке, стоящей у дерева, и предлагая мне место рядом с собой. — У него была одна цель всю жизнь: продолжать исследование Арктики. Ему казалось, что он завершил лишь первый этап этой работы — Северный полюс. На очереди — второй: полюс Южный. Однако полюс Южный навсегда остался его вожделенной мечтой. Вторглись события, оказавшиеся сильнее Нансена. Пришел девятьсот пятый год и все переиначил в жизни Нансена, впрочем, не только в его жизни, но и в истории всей Норвегии: после ста лет борьбы, борьбы злой, когда дело... того гляди могло дойти и до оружия. Норвегия отказалась от унии со Швецией и обрела независимость. Если быть точным, то независимости еще не было, ее надо было еще выхлопотать у Европы. Да, добиться того, чтобы Европа не отдала нас Швеции вместе с потрохами!.. И вот тогда пришел Нансен: двери любой европейской канцелярии широко распахивались, когда появлялся он, — Ларсен произнес «он» с той значительностью, которая не оставляла сомнений: речь идет о Нансене. Ларсен сказал «он» и измерил взглядом острый конус музея «Фрама», который был виден поодаль. Он взглянул на островерхую крышу так, будто бы там сейчас был Нансен и мог его услышать. — Но это еще не все: в 1906 году со все той же задачей укрепления своей независимости Норвегия направила Нансена послом в Лондон. Норвегия приказала, чтобы он занял твердую позицию (цель у него все та же: отстоять норвежский суверенитет), и Нансен занял эту позицию — она была тверже твердой... Он продолжал свою деятельность, которая по сути была дипломатической и во время первой войны, а затем направился за океан, убеждая Америку смягчить режим блокады. Тогда для Норвегии не было задачи важнее: блокада отрезала Норвегию от моря, а море для нас все равно, что для России хлебное поле. Отсечь море значит обречь страну на голод. Словом, Нансен должен был уговорить американцев снять блокаду. Задача не простая, но Нансен ее решил. Вряд ли кто-либо предполагал в ту пору, в том числе и сам Нансен, что эта его деятельность на пользу Норвегии явится началом работы, масштабы которой еще не знало человечество.

Я не могу сказать, что близко знал Нансена, хотя и работал в некотором роде под его началом, — он сказал «его началом» и вновь взглянул на островерхий шалаш, в котором стоял «Фрам». — Однажды, когда речь шла об американской блокаде норвежского побережья, Нансен разговаривал в Бергене с портовиками и, очевидно, по совету своих бергенских друзей, пригласил меня принять участие в этой встрече. Если вы бывали в Бергене, быть может, знаете наш старый город, да, на горе за бергенской крепостью, там сегодня в некотором роде заповедник нашей старины — разговор происходил там. Видно, Нансен хотел понять проблему и собрал всех, кто стоит у морских ворот Норвегии. Помню, что я удивился его умению слушать — говорили все, но только не он. Он смотрел на тебя голубыми глазами и в знак согласия кивал головой, как бы поощряя: