Ник Барон - Полковник Ф.Дж. Вудс и британская интервенция на севере России в 1918-1919 гг.: история и мемуары

В начале июня недавно прибывший офицер Королевских ВВС набросился на карельского солдата, а потом попытался добиться его ареста. Карельские войска выразили резкое несогласие, и дальнейших неприятностей удалось избежать лишь после того, как вызвали Вудса, который пообещал провести расследование этого инцидента. Даже после этого Добровольческий батальон «отказывался подчиниться приказу вернуться в казармы, пока полковник Вудс не вернулся и не объяснил им через Григория <Лежева>, что такие приказы должны выполняться». Это показывает, что карелы продолжали испытывать личное доверие к своему командиру. Он, в свою очередь, продолжал верить, что, если ему дадут немного времени, он сможет справиться с нынешними проблемами полка[271].

Для этого Вудс предпринял несколько мер. Во-первых, он выпустил секретную директиву для всех британских офицеров в округе, напоминая им о необходимости поддерживать свою собственную дисциплину и соблюдать правила приличия, чтобы служить примером для местных войск. Прежде всего, британский офицер не должен был гулять в общественных местах, засунув руки в карманы; прогуливаясь с дамой, он также не должен был «настолько увлечься взглядами и разговорами своей спутницы, чтобы не замечать приветствий проходящих мимо солдат». Настоятельно рекомендовалось как ему, так и его спутнице воздержаться от физических проявлений привязанности, поскольку такое поведение «является предметом насмешек, а не зависти наблюдателей»[272].

Во-вторых, Вудс предпринял шаги по противодействию большевистской агитации среди карельских добровольцев. В это время в гавани Попова Острова в устье реки Кемь стоял флагманский корабль американского адмирала Ньютона Э. Мак-Калли, на который и пало подозрение как на источник новых проблем[273]. 19 июня подполковник Мейклджон, один из офицеров разведки Мейнарда, отправился на корабль вместе с Вудсом и его русским переводчиком лейтенантом И. Менде, чтобы поговорить с адмиралом. Тот дал им разрешение подвергнуть экипаж перекрестному допросу. (И у Мейнарда, и у Айрон-сайда была своя служба разведки. Полковник С. Дж. М. Торнхилл, которого Вудс несколько раз упоминает в своих мемуарах, был начальником союзной разведки в Архангельске.) Вудс привел с собой карельского солдата, чтобы тот указал на человека, ответственного за беспорядки. «Один человек вызывал сильные подозрения, — осталась запись и журнале генерального штаба, — но никаких мер принять не удалось, гак как карельский солдат, казавшийся весьма напуганным, отказался указать на него». Тем не менее адмирал согласился помочь, пообещав проверить всех американцев, которые говорили по-русски, на судах под его командованием[274]. Этот эпизод также описан в мемуарах Вудса (см. с. 149-150).

Штаб-квартира союзников планировала отправить Карельский добровольческий батальон в центральную Карелию в начале июля, чтобы подготовить его к действиям против большевиков. Однако к началу месяца Вудс был все еще обеспокоен недисциплинированностью своих подчиненных. 2 июля он послал Мейнарду телеграмму, объясняя высокий уровень дезертирства сельскохозяйственным сезоном и большевистской пропагандой, и попросил, чтобы были увеличены рационы для его солдат и их иждивенцев, а также решены проблемы с распределением продовольствия[275].

В частной переписке Вудс объяснил недовольство карелов отношением к ним нового командира Карельского добровольческого батальона, подполковника X. С. Филселла. Вудс описал их конфликт в своих мемуарах («Майор Филселл во многих отношениях был отличным офицером … однако его десятилетний опыт службы в Королевском полку африканских стрелков … сослужил плохую службу, когда ему пришлось командовать этими жителями севера», с. 148), однако степень их вражды и ее последствия более четко прослеживаются в его личных бумагах и военных документах.

2 июля Вудс послал Филселлу откровенное письмо (оно приводится в Приложении С данной книги), в котором очень неодобрительно отозвался о высокомерии, которое новые британские офицеры проявляли по отношению к карелам: «Я знаю, на что они способны, — писал Вудс, не скрывая ярости, — и если с ними обращаться, как с “белыми людьми”, они и будут вести себя соответствующим образом — достойнее, чем многие другие люди, у которых были шансы получше». Он особенно выделил капитана Николая Рогиева (которого ошибочно называет в своих мемуарах Николаем Петровым), одного из ветеранов ухтинской кампании, за его опыт лесных боев, его «исключительные качества» как командира и его «идеальное вплоть до каждой буквы» знание российского военного устава. «Поэтому, — резко заканчивал письмо Вудс, — если вы будете продолжать вести себя с ним, как с невежественным дикарем, — что же, значит, вам недостает мозгов в вашей собственной голове»[276].

5 июля Карельский добровольческий батальон был выстроен на площади в Кеми, и к нему обратились генерал Мейнард и главнокомандующий белогвардейскими силами генерал Марушевский. «Я не могу понять, — заявил Марушевский, — как вы, мужчины, имеете наглость считать, что союзники оденут вас и дадут денег, что они будут сражаться за вас в вашей стране, пока вы, как трусы, болтаетесь здесь без дела»[277]. Мейнард ругал карелов не менее жестко, называя их «невежественными дураками» и «посмешищем», и напомнил им, что дезертирство карается смертной казнью (речь Мейнарда приведена в Приложении D).

Вудс, должно быть, тяжело воспринял разнос, учиненный карелам двумя старшими офицерами, пусть даже собравшиеся здесь люди были, по большей части, недавними новобранцами и никто открыто не говорил, что нынешнее недовольство командования связано с его участием в местных политических интригах в течение зимы. Мейнард тонко чувствовал настроение Вудса. Он настроен, сказал он его подчиненным, дать им еще один шанс, «главным образом ради полковника Вудса, который уже в течение года выбивается из сил для вашего блага и который очень разочарован вашим поведением». Те, кто не хотел остаться в батальоне, могли сдать оружие и вернуться домой. Однако ушедшие снимались как с армейского, так и с гражданского довольствия и могли быть немедленно призваны в белогвардейскую русскую армию. Поскольку перспектива перехода под русское командование была одной из причин волнений среди карельских солдат, это едва ли было желанной альтернативой. Карелы снова попали в безвыходную ситуацию.

О том, что Мейнард почувствовал беспокойство Вудса, свидетельствует утешающая записка, которую он написал своему подчиненному через три дня. Ее стоит процитировать полностью, поскольку она поможет понять характер обоих офицеров: