Игорь Каберов - В прицеле свастика

Командир вытер пот со лба.

— Да, но кто Каберова послал и точно ли, что он повел истребителей на Колпино?

Капитан Дармограй объяснил все по порядку, и Никитин больше ни о чем у него не спрашивал. Он включил приемник, услышал наши голоса и немного успокоился. Когда же мы приземлились, командир встретил нас на стоянке. Я вышел из кабины и хотел было, как положено, доложить ему о выполнении задания. Но он взял мою руку и крепко пожал ее:

— Ну, знаешь… А впрочем, спасибо, молодцы!.. В обстановке такой напряженности и ответственности взлететь без команды с КП… Только вот почему нам вовремя не сообщили об этом деле?..

На командном пункте надрывно звонили телефоны. Начальство выясняло, почему поздно вылетели истребители, кто виноват в задержке. Ответ держали связисты. Это была их вина. Нам за решительные действия командование ВВС объявило благодарность.

Итак, блокада прорвана. Из Москвы в Ленинград через Вологду и Шлиссельбург проследовал первый поезд. Фашисты выдохлись. Уже несколько дней подряд в воздухе нет их самолетов. А вообще в январе и феврале, хотя погода нас в это время не баловала и многие дни были нелетными, две наши эскадрильи сбили двадцать четыре вражеские машины. Мы потеряли в боях трех молодых летчиков — А.Пархоменко, В.Андрю — щенко и А.Лобко, героически сражавшихся в небе Ленинграда.

С Карельского перешейка мы снова возвращаемся на Ораниенбаумский плацдарм. Семен Львов в начале февраля сдает мне дела и готовится лететь в Москву. Он будет работать в главной инспекции авиации Военно — Морского Флота. Молодежь с уважением поглядывает на Семена Ивановича. Орден Ленина и три ордена Красного Знамени украшают его грудь. Около тридцати самолетов сбил он в боях за город Ленина.

В день его отлета мы сидим на командном пункте в окружении молодых летчиков и вспоминаем минувшие дни.

Наступает час расставания. Семен собирается в путь, прощается с нами. И в это время ко мне подходит командир полка:

Собирай восьмерку. Через десять минут пойдешь на прикрытие войск в район Синявина.

Да, но у меня только семь летчиков, — говорю я.

Разреши, я пойду восьмым, — немедленно откликается Львов. — Слетаю последний разок, врежу фашистам как следует, отведу душу, а потом уж в Москву подамся.

Брось-ка ты, — возражаю я. — У тебя уже документы в кармане. Ты уже, считай, в Москве. А тут все— таки война.

Ерунду какую-то говоришь! — обижается Семен.

Пусть сходит, — соглашается командир полка. — Он же тебе помочь хочет.

— Я парой с кем — нибудь в сковывающую группу, — подсказывает мне Львов. — А ты командуй всем парадом.

Он раскрывает чемодан, вытаскивает уложенный туда шпемофон, надевает его. Мы идем к самолетам, поднимаемся в воздух и некоторое время барражируем возле Синявина. Сначала противник не показывается. Потом мы замечаем идущий в сторону Ленинграда двухмоторный «дорнье». Он идет выше вас.

— Семен! — кричу я по радио Львову. — Видишь?

— Вижу!

— Действуй!

— Есть!

Семен набирает высоту. Проходит несколько минут, и атакованный им вражеский самолет — разведчик падает, переломившись надвое, в районе Ивановских порогов, на северном берегу Невы.

Спокойно, как ни в чем не бывало, Львов докладывает мне, что задание выполнено, и занимает свое место в боевом порядке истребителей.

После посадки мы еще раз тепло прощаемся с Семеном Ивановичем. Провожать его выходит вся эскадрилья. Он машет нам из кабины У-2. Машина берет курс на Ладогу, откуда она пойдет на нашу тыловую базу, чтобы дозаправиться, а уж потом — в Москву.

И еще два характерных эпизода, оставшихся в моей памяти от той поры.

3 января 1943 года один из фашистских летчиков на истребителе «Фокке-вульф-190» должен был пройтись над Ладожской ледовой трассой. А незадолго до— этого он велел своему механику отрегулировать работу отрывного механизма пушек, стрелявших через винт. Над Ладогой пилот, видя идущие по льду машины, поймал их в прицел и нажал на гашетки. В то же время снаряды неудачно отрегулированных пушек отрубили все лопасти винта. Мотор взвыл, машину затрясло, и летчику ничего не оставалось, как посадить ее на фюзеляж тут же, возле самой дороги. Разумеется, гитлеровец оказался в плену. Его самолет был доставлен на Комендантский аэродром Ленинграда. 4 февраля вечером нас, летчиков — истребителей, привезли на этот аэродром познакомить технической новинкой противника. Пленный через переводчика давал объяснения. Это был среднего роста, молодой, энергичный брюнет. Он бойко отвечал на наши вопросы, касавшиеся особенностей машины, и сам рассказал, как подвел его механик.

— Наверно, он коммунист, — сказал летчик.

Мы по очереди занимали место в кабине «Фокке-вульфа», рассматривали оборудование. Что и говорить, машина была неплохая. Высокие стойки шасси, электрическое управление. Звездообразный мотор. Бронированное стекло перед прицелом и толстая бронеспинка с заголовником отлично защищали летчика. Но обзор из кабины при закрытом фонаре был довольно — таки ограниченным.

— Машина скоростная, — утверждал ее бывший хозяин. — Сбить этот самолет в воздухе невозможно.

— Поживем — увидим! — посмеиваясь, говорили ребята.

Прошло немного времени, и в воздушных боях против фашистских авиаторов советские летчики доказали уязвимость «Фокке-вульфа-190».

Ну, и в заключение случай совсем иного характера.

Вскоре после ознакомления с новым немецким самолетом мы были приглашены на премьеру спектакля «Раскинулось море широко».

Не раздеваясь, в полной летной форме, в меховых унтах, занимаем мы места в зрительном зале Ленинградского государственного академического театра драмы имени А.С.Пушкина. И вот идет уже второй акт музыкальной комедии. Артисты играют превосходно. Но неожиданно голоса их начинает заглушать грохот взрывающихся бомб и снарядов. Противник предпринимает воздушный налет и артиллерийский обстрел одновременно. Занавес закрывается. На авансцену выходит ведущий спектакля:

— Как быть, товарищи? Пойдем в убежище или будем продолжать спектакль?

В зале раздается гром аплодисментов. Зрители встают.

— Продолжать спектакль!..

Это забыть невозможно. Видавшие виды на войне, мы были поражены героизмом актеров и заполнивших зал полуголодных людей — изнуренных блокадой граждан города на Неве.

— Продолжать представление!..

Что могло быть выше подобной оценки спектакля и пьесы! Созданная в неимоверно трудных условиях Всеволодом Вишневским, Александром Кроном и Всеволодом Азаровым, она нашла достойных исполнителей и благодарных зрителей.

«А ЖИВЕМ МЫ В ЦАРСКИХ ХОРОМАХ»