Николай Попель - Танки повернули на запад

- Может быть, имеются книги, которые нельзя хранить? Тут много богословских трудов. А большевики, насколько мне ведомо, не очень жалуют церковь.

- Да, не очень, - говорю я, не отходя от шкафов. - А что хранить и что не хранить - решать вам самим.

Электричества нет. Экономка поставила желтые свечи в двойные медные подсвечники, которые, как видно, давно служили лишь украшением массивного стола с распятием.

Я продолжаю рассматривать книги, хозяин - следить за мной. Он опустился в кресло с резной спинкой, поигрывает пальцами по полированной крышке стола. Мы словно бы исподволь изучаем друг друга, готовясь к неизбежному разговору.

У меня сперва было впечатление, будто священник забился в этой комнате, устранившись от мирских забот. Но когда разговор завязался, я понял свою ошибку. Нет, старик не был безразличен к происходящему вокруг.

- Мы как горох при дороге. Каждый, кому не лень, рвет... Вот, господин генерал, прошу поглядеть.

Он торопливо достал из кармана связку ключей, выбрал один из них, открыл шкатулку с гуцульским резным орнаментом.

- Посмотрите, посмотрите...

И выбросил на полированный стол стопку тонких книжечек в разноцветных корках.

- То паспорта и удостоверения, какие я получил за свою семидесятитрехлетнюю жизнь. Австро-венгерский, польский, русский, прошу прощения, советский... А это вот германский. Только одного нет.

Я вопросительно посмотрел на старика.

- Украинского... Мой народ измучен иноземными постояльцами.

- Советскую власть вы тоже относите к иноземным постояльцам?

- Советы здесь были менее двух лет, но при них в селе выстроили школу. Я не принадлежу к числу священнослужителей, пугающихся света знаний. Однако я бы не решился сделать вывод, что моей пастве для земного преуспеяния нужна именно та власть, какую именуют советской. То русская форма государственности. А украинцы имеют свою культуру и свою историю. Они способны создать собственные национальные формы государственного управления.

- Но вам известно, что Советский Союз объединяет различные национальности, в том числе и украинскую, один из представителей которой сидит перед вами.

Священник помолчал, пристально глядя на меня.

- То, что мой уважаемый гость - украинец, для меня приятная неожиданность. Хотя боюсь, что он, как и многие его сотоварищи с Востока, забыл даже язык отцов...

- Ни, не забув.

- Вчера я впервые за последние годы видел московские газеты, - продолжал поп, пропустив мимо ушей мой ответ. - Там на каждой строке "мы - русские, русские, русские..." В сороковом году, если память мне верна, такого не было. Полагаю, нынешняя война всколыхнула национальные чувства всех народов. И моего многострадального тоже.

- Мы уверены, что способны удовлетворить национальные стремления народов. Если они, разумеется, не раздуты, подобно флюсу, спекулянтами-шовинистами вроде, скажем, оуновцев.

- Среди оуновцев есть достойнейшие, преданные своему народу.

- С такими не доводилось встречаться.

- Прошу прощения, встретитесь!

В словах священника мне почудилась угроза. Но старик был все так же отчужденно вежлив. Желая как-то сгладить впечатление от своих слов, он добавил:

- К моей досаде, некоторые из них слишком сблизились с германским командованием, и это пагубно отразилось на их популярности. Я не политик и затрудняюсь

судить их. Не допускаю мысли, что такое сближение было продиктовано только корыстными или тщеславными побуждениями. Возможно, они хотели таким путем сдужить своим целям...

- Устраивая погромы, вырезая польские семьи, расстреливая русских красноармейцев и украинских партизан.

- Война - нечто очень жестокое и сложное. Не нам слабым и пристрастным, постичь ее. Пройдут десятилетия, прежде чем можно будет справедливо воздать богу - богово, а кесарю -кесарево... Здесь все сложно, очень сложно, гораздо сложнее, чем может показаться людям, прибывшим издалека.

И снова мне послышался в негромко произнесенных словах какой-то намек. На этот раз я прямо спросил:

- Угрожаете?

- Нет, только предупреждаю. Только предостерегаю из лояльнейших человеколюбивых побуждений...

Еще с вечера, увидев пышную постель, предназначенную для меня в одной из комнат поповского дома, я вожделенно мечтал выспаться. Но после не очень-то откровенных, но многозначительных речей хозяина, после его явных недоговорок, я ворочался без сна под атласной пуховой периной.

Мало нам гитлеровцев с их гнусной тактикой растления, подкупа и запугивания людей, с их лживой пропагандой, пользующейся человеческими слабостями и низменными инстинктами. Теперь - оуновцы: проповедь украинской исключительности и пули из-за угла.

До войны я служил в корпусе, дислоцировавшемся в Западной Украине. Тогда-то я впервые познакомился с оуновцами, с их литературой и пропагандистскими выкрутасами. Знакомство было в основном теоретическое. Практически постиг бандеровцев в первые дни войны во Львове, когда они пулеметными очередями с крыш косили наши колонны. Но что из себя представляли бандеровцы сегодня, как они "дозрели" в условиях гитлеровской оккупации, чего ждать от них теперь, я еще не представлял себе. И это тревожило.

В одном старый униат прав: обстановка здесь сложная. Рожденный войной национальный подъем может пе- -рерасти в чувство националистического превосходства, если его распаляют бандеровцы: "Украинцы - соль земли", "Украина - превыше всего".

Надо побольше узнать, подумать, посмотреть ленинские работы по национальному вопросу. Надо во всем этом разобраться...

Я почувствовал облегчение, расставшись с просторным домом, наполненным книгами и тяжелой резной мебелью, домом, где за столом перед распятием сидел велеречивый старик, тщетно пытавшийся скрыть свою неприязнь к нашей армии и к тому, что она несла народам.

Прежде чем наступил рассвет, нам пришлось убедиться в обоснованности предупреждений старого попа. У околицы одной из деревень машину остановили. Лейтенант в короткой шинели и больших сапогах возбужденно выкрикивал:

- Вон, поглядите, что делают... Топорами...

У дороги на плащ-палатке лежали два тела. Головы были укрыты белыми тряпками, на которых уже выступили темные пятна.

Накануне вечером в деревню вступил наш мотострелковый батальон.

Бойцы обратили внимание: на улицах почти не видно крестьян. Когда спрашивали у женщин, где мужья, те отвечали: немец угнал.

Вскоре батальон двинулся вперед, оставив в деревне хозвзвод. Старшина должен был получить продукты, приготовить завтрак и догнать своих.

Едва батальон скрылся из виду и в деревне осталось лишь несколько красноармейцев, улицы ожили. Неизвестно откуда появились "угнанные немцами" мужики. А среди ночи в хату, где остановился хозвзвод, ворвалось несколько человек в масках с топорами в руках. Двое бойцов сумели уйти через окно, а командир взвода и повар так и не проснулись...