Владислав Гравишкис - В семнадцать мальчишеских лет

Ариша принесла шинель, села рядом и стала распарывать ее по швам.

Гудели шмели, трещали кузнечики, курилось марево над полем, в знойном воздухе стоял звон. И словно из этого звона выпадала песня:

И младший сын в пятнадцать летПросился на войну…

Поплыла земля. Вспомнился Витька Шляхтин — сердечный друг, заводской пруд, мать с ребятишками. Как они там?

О тех, кто остался

Тюремный поп Михаил выступал в церкви: «Не только большевиков, но и детей их расстреливать должно! Из них большевики вырастут…»

Когда Ванюшка оставил мать с сестренками и братом возле чужого дома и затихли его шаги, Мария Петровна пошла к прибежищу. Хозяйка оказалась приветливой, накормила ужином и, постелив постель в свободной комнате, ушла. Младшие скоро уснули. Тоня подсела к матери, прижалась:

— Мама, не беспокойся, он у нас верткий, не поймают его. В «чижика» или в шаровки его никто не мог обыграть.

Завозились воробьи за окном, забрезжил рассвет. Медленно прошел поезд, на крышах — белые флажки. Когда рассвело, мимо прошли эсеры, впереди с белым флагом — Провизин. После революции стал старостой в Ветлужской церкви. За ним — Перевалов, тоже из церковного совета. На обоих кафтаны с парчовой отделкой, на груди медали «За верную службу». Идут встречать белочехов. А потом будут служить благодарственный молебен новым союзникам-братьям.

Мария Петровна забыла в эту минуту о Ванюшке: столько было в душе ненависти.

Еще не вышло солнце, а в городе начались повальные обыски и аресты.

— Не спите? — вошла хозяйка с подойником. — А там комиссара поймали, ведут расстреливать. Идемте смотреть.

— Нет-нет, — ответила Мария Петровна.

За окном двигалась толпа. В середине ее человек в разорванной рубахе, в кровоподтеках, с непокрытой головой и связанными руками.

«Батюшки, Георгий!» — чуть не крикнула она.

Это он, Георгий Щипицын, месяц назад выставил состав с белочехами на выемку.

Толпа будто несла его.

Он высоко держал голову.

Проснулись дети. У Ниночки — жар. Звать доктора — раскрыть себя. Собрала ребят и пошла через Косотур в город.

Лето входило в силу, солнце пекло. Дети просили пить. Младшую несли по очереди с Тоней. Спустились с горы. На Долгой улице махнула из окна Ганя Хрущева, знакомая по подполью.

— Мария Петровна, куда же вы?

— Ганя, дай воды ребятам.

— Меня за восемь лет ссылки успели забыть, а вас тут знают как большевичку. Может, у кого перебьетесь?

— Если б я была одна. Спасибо на добром слове.

Пересекла улицу, поднялась по Крутому переулку к Никольской церкви, где поменьше людей. На Малой Славянской, у здания полиции, часовой закричал:

— Заходи, Ипатова, давно ждем!

Он провел на второй этаж, где было накурено и где среди прочих увидела эсера Киселева. Спросила:

— Костя, что вы со мной будете делать?

— Для начала арестуем, и до конца следствия будешь сидеть в тюрьме.

— Если ты скажешь, что знаешь меня, то я скажу, что ты убил мастера Енько. За одно это твои новые друзья тебя сотрут в порошок.

— А тебе поверят? — Киселев обнажил прокуренные зубы.

— Если и не совсем поверят, то голову тебе так оторвут, на всякий случай.

У Киселева задергалось веко.

— Наши вернутся, спросят с вас за все, — Мария Петровна поглядела в упор.

— Молчу.

— Слушай дальше. У нас на голубнице тюк литературы — пуда два. Спрячешь, пригодится.

Киселев облизал сухие губы:

— Только и ты — молчок.

Из двери вышел человек с винтовкой:

— Ипатову!

После допроса ее отвели в подвал, набитый женщинами. Это были жены и матери тех, кто отступил с Ковшовым. Многие плохо представляли, куда ушли их близкие, и им казалось, что расстались навеки. Они провели в подвале бессонную ночь, страдали от жажды и не смели просить воды.

Мария Петровна огляделась и устроилась с детьми у стены. В углу голосила женщина. Возле нее, скрючившись, стоял мальчик.

— Что с тобой? — спросила Мария Петровна.

Женщина не ответила. Кое-как удалось узнать, что у мальчика, вероятно, дизентерия, а его не выпускают. Мария Петровна подошла к часовому:

— Передайте Ковалевскому, что его Ипатова просит.

Часовой ушел и вернулся с сухощавым лысоватым человеком.

— Велите вывести вон ту женщину, пока парнишка у нее не извелся.

Ковалевский поморщился от тяжелого воздуха.

— Иначе многих вам придется отправить в госпиталь, а ведь он вам нужен для раненых. Да ведро воды поставьте.

Ковалевский ушел. Часовой вернулся, поставил ведро с водой и вывел женщину с мальчиком. У ведра возникла давка.

— Стойте! — Мария Петровна загородила ведро, зачерпнула кружкой и подала самой крикливой женщине.

— Пей. А теперь раздавай по очереди, сперва детям.

Кое-кто не мог подойти к ведру. Невменяемой старухе, у которой расстреляли сына, положила на лоб мокрую тряпку. На другую прикрикнула:

— А ну, перестань выть! — и обратилась ко всем: — Вы не виноваты, значит, реветь нет причины. Вызывать на допрос будут, отвечайте: знать не знаем и ведать не ведаем, за что мучаемся тут. Да не тряситесь перед ними, а держитесь так, чтобы своим не стыдно было в глаза смотреть, когда вернутся.

— Ипатова! Ты и здесь агитируешь? — на пороге стоял Ковалевский. — Давай своих детей.

— Для чего они тебе?

— Приказано в приют отправить.

— Детей моих ты не получишь.

— Тогда возьмем силой.

— Нет, не возьмешь.

— Ввиду чрезвычайного положения, мы вынуждены, — пустился в пространное объяснение Ковалевский, — мы можем…

— Вы можете меня посадить в тюрьму или убить вместе с ними, а отобрать не можете.

Ковалевский ушел, но скоро вернулся. Дети прижались к матери.

— Берите их, — приказал часовым.

— Лучше не подходите, — предупредила Ипатова.

— Для вашей же пользы…

— Чтобы в приюте их в белый цвет перекрасили? Стрелять поведешь, пойду вместе с ними, а отдать не отдам.

— Да образумьтесь, что вы говорите.

— Говорю, что думаю.

— Не уйдем от мамы, — Тоня встала впереди нее.

— Не уйдем, — и другие прикрыли ее собой.

— Ну гляди, Ипатова, пожалеешь о своих словах, — пригрозил Ковалевский и ушел. А когда пришел в третий раз, женщины загородили собой Марию Петровну.

Ночь прошла снова без сна. Наутро некоторых освободили.

— А ты, Ипатова, готовься в тюрьму, — злорадствовал Ковалевский.