Николай Игнатьев - Походные письма 1877 года

Как обыкновенно, сначала наши власти не дали себе труда ни всмотреться, ни обдумать дела, ни заготовить, что нужно, а теперь, видя, что все гибнет и что много - два поезда в день доходят до назначения, решили действовать уже не умом, а кулаком: приостановить всякое торговое движение в крае и конвоировать поезда жандармами, не замечая, что румыны и иностранцы могут парализировать если пойдут наперекор - иным образом. Вагоны будут ломаться, локомотивы за недостатком воды и топлива останавливаться, а армия будет терпеть из-за неумения взяться за дело как следует. Жандармам не сладить с пассивною оппозициею, которую так легко уничтожить, действуя разумно. Канцлер сидит в Бухареете и пальцем не двинет, чтобы пособить им уладить, что нужно. Эгоист, живущий для себя, как будто Россия и он - два отдельных государства!

24 и 25 ноября. Порадим

Поздравляю вас душевно, мои милые именинницы - большая и маленькая Кати. Надеюсь, бесценная жинка, что ты получила телеграмму мою, отправленную из Порадима через час после моего прибытия. Знаю, что через час после подачи телеграмма моя была уже в Кишиневе, и очень сетовать буду, если, несмотря на мое старание, по России произошла задержка. Как хотелось бы на вас посмотреть и обнять тысячекратно наяву так же нежно, как обнимаю мысленно сердцем! Надеюсь, что ты наденешь в этот день мою "боярку", и убежден, что вспомнишь об отсутствующем, которому сегодня очень невесело и unheimlich*.

Принимаюсь, скрепя сердце, за свой дневник в твердом уповании на милость божию. Всемилосердный не продлит чрез меру нашей разлуки и нас снова соединит. Возобновляю, скрепя сердце, свой дневник. Воздержусь от подробного описания моего путешествия. Моим спутником был Базили, которого я довез в своей коляске и который намерен тебе артистически и во всей подробности дать отчет о всех наших впечатлениях.

Выехав в 9 час. утра по Журжевской дороге во Фратешти, я убедился, что как румынская дорога, так и коменданты наши преисполнены были внимания ко мне и желания облегчить мне переезд. Лошадей и коляску мою с Евангели и кучером отправили накануне вечером в Петрушаны, то есть до того пункта, где положены рельсы Поляковым строящейся дороги из Фратешти до Зимницы. Мое путешествие могло таким образом сократиться на один путь, и в действительности оказалось, что Нелидов, выехавший сутками ранее и ехавший на почтовых, тогда как я ехал на собственных лошадях с остановками для корма их, прибыл в Порадим лишь за час времени до меня. Мне лично дали в Бухаресте отдельный вагон, куда я пригласил с собою Скарятина, адъютанта Владимира Александровича. По его рассказам, дела у цесаревича в отряде (хотя там больше порядка) не блистательны. Ванновский (начальник штаба наследника) боится подпасть под влияние Косича (начальник штаба Владимира Александровича), и дело между ними не клеится. Оттого-то упускают все случаи разбить турецкие войска решительным образом, как, например, после дела при Церковном и отступлении Мегмед Али, где 12-й корпус мог угрожать флангу и тылу турецкой армии, а остался в бездействии. Рекогносцировка общая на р. Ломе, о которой рассказывали тебе раненые и где напрасно пострадал батальон Херсонского полка, атаковавший Кады-Кёй, была бесплодным кровопролитием. Наши уже врывались в Кады-Кёй, и турки бежали, когда приказано было отступить, так как предполагалась одна рекогносцировка. "Херсонцы увлеклись". Отступать было труднее, и потери тут стали значительнее. Чтобы выручить один батальон, пришлось ввести в дело два полка. Солдатики наши не понимали, чего от них хотят: "Говорят, иди вперед, ну мы и берем шанцы и гоним турку, а тут начальство замечает, что не надо его бить. Просто дразнить турку посылали", - толкуют метко и остроумно солдатики. А между тем 500 чел. даром потеряли на рекогносцировке, обратившейся было в генеральное сражение. Из Кады-Кёя сделали теперь (мы туда раза четыре входили) вторую Плевну и войска переставили неизвестным для нас образом.

О Дондукове-Корсакове отзываются все с похвалою. Он очень деятельно и усердно занимается своим корпусом, и солдаты его любят.

На станции встретился мне Поляков, отправившийся в одном с нами поезде осматривать свою дорогу. Он хочет ее открыть до Зимницы на будущей неделе и строить уже дороги железные в Болгарии: одну ветвь на Тырнов чрез Горный Студень (насыпь уже доходит почти до этого селения), а другую на Белу. Несомненно, умный человек, но плутоватый жид, забавный своею напускною важностью пред людьми, от него зависящими, своею наблюдательностью и циническим отношением к людям и событиям. Он рассказывает удивительные вещи про тупость, бестолковость и недобросовестность нашей администрации, ходящей на поводу у таких плутовских и оборотливых жидков, как он. Поляков удивляется грубости и простоте (у нас привык он к некоторой утонченности) взяточничества румынской администрации и подтвердил мое сведение, что Когельничано ничего ровно не делает, пока не возьмет взятки, но тогда выказывает свой ум и ловкость.

Очень опасаюсь, что возникшие теперь слухи о скором мире окажут нам такую же дурную услугу, как легкомыслие, беспечность и самоуверенность штаба при начале войны. В надежде, что зимой будет мир, не приведут в исполнение своевременно всего того, что нужно для облегчения зимнего похода и пребывания в Болгарии.

Из Фратешти мы продолжали свое следование по новопроложенным рельсам в том же вагоне. Так как он был единственным в поезде, то Поляков и инженеры сели ко мне. Мимоездом мы отлично видели Рущук. Направление линии должны были несколько изменить, потому что с турецких батарей снаряды долетали до первых рабочих поездов, двинутых в этом направлении. Я взял с собою завтрак из гостиницы бухарестской, Скарятин тоже имел запасы. Мы соединили наши средства и отлично позавтракали la barbe de Mr. Poliakow que avait la pr de nous octroyer un d d'isra parvenu*. Чтобы его утешить, я согласился дополнить мой завтрак вкушением явств, им предложенных, при выходе из вагона. Коляска моя ожидала нас с новым кучером. Поляков предложил еще свою. Ради прекрасных глаз Дмитрия (que devient tr incommode, comme valet de chambre depuis que vous avez laiss le m lui parler de ses poumons** я согласился, предоставив коляску моему Санхо Панхо, который в ней и приехал важно до Систова вместо того, чтобы быть на козлах (скажи его Дульцинее в доказательство, как я его берегу).

В Петрошанах - мост, нами наведенный через Дунай для обеспечения сообщений Владимира Александровича и цесаревича с левым берегом. Тут же живет в домике Алексей Александрович (великий князь), и помещаются моряки. Нас высадили с рельсов в трех верстах. До Зимницы верст 30, но дорога плоха, хотя местами шоссе, испорченное донельзя транспортами. Чрез реку, впадающую в Дунай, пришлось переправляться вброд. Хотя лошадки мои похудели и опустились в Бухаресте, но славно вывезли из грязи около брода, не обращая внимания на засевшие фуры. Стемнело, и мы с трудом нашли Зимницу. Тем не менее и несмотря на возражения кучеров, я, взяв провожатого, отправился тотчас на переправу, рассчитывая, что ночью, когда несметные обозы приостанавливаются, легче добраться до Систова, нежели днем, ибо дорога узка и трудна.