Жак де Ланглад - Оскар Уайльд, или Правда масок

— Не думаю, мне об этом ничего не известно. Чтобы был отдан приказ об аресте, нужны доказательства совершения наказуемых действий. Писем, говорящих об отношениях такого рода, недостаточно.

— Но если из этих писем можно сделать вывод о какой-либо вине, — настаивал глава присяжных, — ее в равной мере должен разделить лорд Альфред Дуглас.

Этот вывод напрашивался сам собой. Судья почувствовал опасность такого поворота, который мог повлечь за собой вызов в суд Бози и оглашение текста писем, содержание которых окажется компрометирующим для немалого числа высокопоставленных особ. Он заявил, что это к делу не относится и что присяжным остается вынести вердикт о виновности подсудимого. В этот момент прокурор Локвуд, который, со своей стороны, опасался признаний, которые мог сделать Бози о своих отношениях с его племянником Швабом, поспешно попросил слова и произнес ужасную обвинительную речь, в которой обвинил Уайльда в связях со сбродом, которому платил Тейлор, затем вернулся к эпизоду, связанному с гостиницей «Савой» и заявлениям дежурных по этажу, и заклеймил подсудимого за скандальное поведение в ресторанах и в доме у Тейлора. В течение всего этого времени Уайльд сидел как зачарованный, каковым в действительности и был, в преддверии невероятной судьбы, выставленной на всеобщее обозрение и ставшей с этого момента для него очевидной. Позже в «De Profundis» он написал: «Вспоминаю, как, сидя на скамье подсудимых во время последнего заседания суда, я слушал ужасные обвинения, которые бросал мне Локвуд — в этом было нечто тацитовское, это было похоже на строки из Данте, на обличительную речь Савонаролы против папства в Риме, — и вдруг мне пришло в голову: как было бы прекрасно, если бы я сам говорил это о себе!»[511]

В половине четвертого присяжные удались на совещание и вернулись через два часа, чтобы задать судье один вопрос, затем вновь на несколько минут ушли и наконец огласили вердикт: Оскар Уайльд признан виновным по всем пунктам обвинения, за исключением того, который касается его отношений с Эдуардом Шелли. Часть публики встретила это решение криками: «Как вам не стыдно!», однако эти отдельные голоса быстро утонули в шумных восклицаниях сторонников Куинсберри. Председатель суда взял слово: «Никогда раньше мне не доводилось быть судьей на столь отвратительном деле. Мне трудно подавить чувства, которые пробуждаются в душе каждого уважающего себя человека перед лицом фактов, обнаруженных в ходе этих двух ужасных процессов. В этих условиях все ждут от меня самого сурового приговора, допускаемого нашим правосудием. И приговор этот, по моему мнению, будет слишком мягким». Приговор гласил: два года исправительных работ. Охранники вынуждены были подхватить Уайльда, который чуть не упал в обморок; он покинул скамью подсудимых под улюлюканье толпы; на улице ликовали проститутки, давшие полиции показания о темных делах, творившихся в доме 13 по Литтл Колледж-стрит. С интервалом всего в несколько месяцев правосудие осудило, не имея доказательств, во имя некой высокой идеи, капитана Альфреда Дрейфуса и писателя Оскара Уайльда. На следующий день французские газеты сообщили о вынесении обвинительного приговора, а несколько дней спустя опубликовали фотографии острова Дьявола и «хижины Дрейфуса». Газетчики не забывали подчеркнуть, что этот процесс представлялся логическим завершением судебных разбирательств, прошедших в Англии одно за другим в течение всего XIX века: дело епископа Глогера, маркиза Лондондерри, лорда Артура Сомерсета… Лондон — Вавилон XIX века?

Развязка процесса не могла оставить безучастным Андре Жида. Начиная с 17 мая он просил свою мать посылать ему все вырезки из газет, имевшие отношение к этому делу: он даже отказался от плана похищения юного Атмана и сделал несколько осторожных шагов к своей кузине Мадлен, которая писала ему: «Ты слышал о приговоре, который вынесли этим двум англичанам? Я посылаю тебе статью из газеты на эту тему. Если детали соответствуют действительности, то наказание в виде исправительных работ было бы уместным добавить к ужасам „Мертвого дома“[512]. Не правда ли, это ужасно?» Жид попытался навести справки о Дугласе… и 8 октября 1895 года женился на Мадлен.

Глава VI.ИЗ ОДНОЙ ТЮРЬМЫ В ДРУГУЮ

Кто знает, прав или не прав Земных Законов Свод,

Мы знали только, что в тюрьме Кирпичный свод гнетет И каждый день ползет, как год, Как бесконечный год[513].

27 мая 1895 года Оскар Уайльд, закованный в наручники, сел в тюремный фургон, который доставил его в тюрьму Пентонвилль, расположенную в северной части Лондона. Жизнь для него остановилась.

А в Лондоне она продолжалась, и публика по-прежнему спешила в театр посмотреть на Сару Бернар, которая играла в паре с Люсьеном Гитри в «Гризмонде» Викторьена Сарду, а Дузе по-прежнему околдовывала Армана в «Даме с камелиями». Лорд Куинсберри пригласил Чарльза Брукфилда и кое-кого из своих боксеров на ужин в «Кафе Рояль» отпраздновать победу. Трудно сказать, повлиял ли скандал на политическую ситуацию, но позиция правительства лорда Роузбери стала более уязвимой; 15 июня он оказался в меньшинстве, а 23 июня подал королеве Виктории прошение об отставке.

Что же до Пентонвилля, то предполагалось, что внутреннее обустройство этой тюрьмы, а также строгость ее дисциплинарного режима будут служить образцом для других исправительных заведений. Пятьсот двадцать камер вытянулись вдоль четырех коридоров, сходящихся в центре зала, наподобие спиц у колеса. Лестницы, парапеты, железный пол, огромная металлическая сеть, натянутая между этажами для того, чтобы воспрепятствовать потенциальным самоубийцам, — вот каков был этот пугающий мир. В то время в английских тюрьмах были в ходу телесные наказания, например кнутом, хотя существовали инструкции, направленные на искоренение подобной практики; было здесь и знаменитое колесо[514], которое не просто использовалось, но и являлось неотъемлемой частью исправительных работ. Но самым тяжелым, безусловно, оставались изоляция и монотонность, царившие в этом мире, однообразие в одежде, пище, работе, жизнь по расписанию. Такой строгий тюремный распорядок, выступления против которого начались еще в 1895 году, был отменен только в 1898-м. А до этого решение вопросов о наказании относилось к компетенции очень недалекого начальника тюрьмы, чья глупость, как заключил Уайльд, объяснялась полным отсутствием воображения. Вот как описал свои впечатления Бернард Шоу: «Одеждой считаются лохмотья, надеваемые по очереди заключенными (…) камера, пища, койка намеренно делаются настолько неудобными, что превращаются скорее в орудия пытки, а из вентиляции и от отхожих мест несет блевотиной»[515].