Василий Зайцев - Подвиг 1972 № 06

— Товарищ сержант, давайте я вас нарисую, — предложил он Кононову. — Я быстренько… Посидите немного вон на том камне.

— Сейчас? — глухо переспросил Кононов, пытливо разглядывая Сергея. — Пожалуй, ты верно угадал… Сейчас в самый раз меня рисовать.

Он уселся на плоский камень возле гранитной стенки и не спеша вынул из кармана кисет, собираясь свернуть цигарку. Но пальцы его вдруг застыли, плечи ссутулились и лицо окаменело.

Кононов забыл про кисет. Тот так и остался в опущенной руке. Сыромятный ремешок–завязка червячком повис до самой земли.

Сергей торопливо набрасывал рисунок. Проворно и легко бегал отточенный карандаш. Быстрые глаза то на мгновение впивались в сержанта, то опускались к четвертушке ватмана, положенного на бювар. В лице Сергея, в его руке, коротко и быстро двигающей карандашом, в глазах была какая–то отрешенность.

Сержант долго рассматривал рисунок. То подносил к глазам, то отставлял на всю руку.

— В самую точку угадал, — сказал он. — Скоро и жена уже не признает. Спрячь, Серега, верный у тебя глаз, парень… Редкостный глаз, в самую середку человека заглядывает. Помяни мое слово, редкостный.

Только тут сержант вспомнил про кисет и свернул толстенную цигарку. Жадно глотнул раз за разом махорочный дым.

— Беречься тебе надо, Барташов, — задумчиво сказал он. — Такая штука не всякому дается. Подальше бы тебе от этой суматохи убраться.

— Бумага у меня скоро кончится, — перебил его Сергей, разбирая в нарядном бюваре жиденькую стопку четвертушек ватмана.

— Бумага пустяк, бумагу добыть можно, — ответил ему Кононов и добавил, печально улыбнувшись: — Нас бы, ребята, хватило.

Глаза Сергея моргнули, когда до сознания дошел печальный смысл слов сержанта. Моргнули и удивились, наивно, по–детски.

Тут вдруг Николаю стало страшно. До него тоже дошел смысл сказанного Кононовым. Ведь Серегу в самом деле могут убить. Как убили сержанта Баева, приписника Антонова…

Он закрыл глаза и представил, что Сергей лежит навзничь, без движения. Глаза его открыты, но уже не видят. Они неподвижны, и, как озеро в мороз, их затягивает холодная пленка.

— Нет, товарищ сержант, — сказал Сергей нарочито бодрым голосом. — Не всех же убивают… Я после войны такую картину напишу, что у вас голова закружится. Маслом, на большом полотне. И вы там будете, и Колька, и лейтенант. Гору эту нарисую. Выставлю ее в зале Академии художеств и вам сразу телеграмму — «молнию». Идет?

Он улыбнулся и стал укладывать рисунок в бювар.

Навязчивая мысль, что Серегу могут убить, до вечера не отпускала Николая. Когда на ночь они забрались в землянку, устланную ягелем, он спросил Сергея, разыскал ли тот отца.

— Нет еще, позавчера снова написал, — ответил Сергей. — Здорово бы с батей свидеться… Мы ведь с ним редко вместе жили.

— Знаешь, Серега, — сказал Орехов, подымив цигаркой. — Все–таки, как с отцом спишешься, попроси, чтобы он тебя из роты забрал. Будешь при штабе, там не так…

— Что «не так»? — приподнявшись на локте, настороженно спросил Сергей.

Николай не решился сказать главного.

— Бумагу тебе можно будет доставать, — смутившись, сказал он.

— Не верти, Коля, — попросил Сергей вздрагивающим голосом. — Понимаю, на что ты намекаешь…

Он вздохнул и покачал головой, словно отвечая собственным мыслям. Глаза у него стали тоскливые, и Орехов понял, что Сережка сейчас чувствует себя одиноким. Ему стало жаль друга. Хотел лучше, а вышло, что обидел. И в самом деле, пристают все к Сергею с отцом. Чем он виноват, что батя майор? Николай положил руку на угловатое плечо Сергея.

— Ладно, закрыта тема… Докуривать будешь?

— Давай, — махорочная самокрутка перешла к Сергею, и жадная затяжка багровым отсветом выхватила из темноты его щеку, круглый подбородок и неподвижные глаза.

— Ты не серчай на меня, Серега, — поправляя шинель, сказал Николай. — Я ведь у черта на куличках вырос. У нас там только море да треска. Не научили меня разговоры разговаривать… Слышь, Сережка?

— Слышу, — ответил тот и, помолчав, добавил: — Сухари мы с тобой уже прикончили. Обед только завтра к вечеру поднесут… Давай тушенку съедим, чтобы не раздражала.

Николай порылся в мешке, вытащил увесистую банку, которую они два дня держали как неприкосновенный запас, и с силой всадил нож в упругую жесть.

Глава 7. ТРУДНАЯ НОЧЬ

Подносчики, посланные старшиной за обедом, явились с пустыми термосами.

— Без супешника сегодня, на сухом пайке, — объявили они, свалив на камни бумажные мешки с сухарями. — Пронин на кухне лютует, как бешеная тигра. Егеря с Горелой дорогу обстреливают, к кухне ничего подвезти нельзя. Утром брички С продуктами начисто побили. В одной сгущенное молоко в больших банках было, так осколками эти банки на решето, молоко аж на колеса протекло. Ездовой, чтобы добру не пропадать, ладошками полкотелка сгущенки наскреб. Хотел Пронину на котел отдать, а у него писаря из батальона отобрали… И завтра, наверное, супешника тоже не будет. Отдали, говорит Пронин, Горелую немцам, теперь сидите без горячего. Матом нас обложил… Надо, ребята, сопку назад брать.

Конечно, надо брать. Похрустывая сухарями, солдаты лениво ругали и егерей, и батальонного повара. Сам бы он, толстозадая образина, на Горелую сунулся. У егерей каждый камешек пристрелян, минометные батареи понаставлены. Попробуй их винтовочкой выковырнуть, сразу тебе красную юшку из носа пустят… Горелую взять! Да полежал бы этот Пронин хоть одну ночку в охранении на болоте, узнал бы, как без супешника живется. За ночь аж кишки к спине примерзнут.

Но брать сопку придется. Никто ведь другой не возьмет. Повара с уполовником на фашиста не пошлешь. Как ни ругай Пронина, а человек он в солдатском деле нужный. Здорово он эту гороховую похлебку с треской мастерил. Подумать только, горох да рыба, а вкуснотища… Из котелка пар валит. Как до дна выскребешь, под гимнастеркой потно. Сухари разве еда для солдата? Силы в них мало. Мусолишь этот сухарь, хрумкаешь навроде мыши, а в животе все одно холодно и пусто.

— Вот бы когда тушеночка пригодилась, — мечтательно сказал Орехов. — Зря мы ее вчера прикончили.

— Дровишками разживетесь? — неожиданно вступил в разговор Гаранин. — Можно было бы что–нибудь сообразить.

Он подтянул к себе вещевой мешок, в котором отчетливо вырисовывалось полукружье консервной банки.

— Добудем дров, — сказал Орехов.

Они пошли по лощинке, по ходу сообщения и стали пробираться вниз по склону. Там по краю кудрявились березки, но егеря к ним близко не подпускали. Поэтому солдаты обходились редкими кустиками, которые можно было отыскать во впадинах на середине склона.