Александр Ушаков - Лавр Корнилов

Алексеев рассказал о своем предполагаемом назначении и особо подчеркнул, что в своих мероприятиях он предполагает следовать программе, предложенной Корниловым. В ответ Корнилов зачитал ему телеграмму, подготовленную к отправке от имени генерала Лукомского. В ней говорилось, что Верховный главнокомандующий готов оставить занимаемый им пост, но только при соблюдении ряда условий. Должно было быть официально объявлено, что в России создается сильная власть, свободная от влияния безответственных организаций. Генерал Деникин и другие арестованные вместе с ним лица должны быть немедленно освобождены. Правительство должно немедленно прекратить рассылку телеграмм и приказов, порочащих Верховного главнокомандующего и вносящих смуту в умы.

В этом был весь Корнилов — от него ждали капитуляции, а он фактически выдвигал ультиматум. Всякое было в характере Корнилова, но одно свойство поражало всех, кто его знал. Корнилов никогда, даже в самые сложные минуты, не чувствовал себя побежденным. Он мог колебаться, мог проявлять нерешительность, но ощущение проигрыша, то самое, которое парализует волю человека, ему было незнакомо. Более того, в такие минуты к нему возвращалась утраченная энергия, он вновь становился тем Корниловым, которого искренне уважали соратники и боготворили подчиненные. Другой вопрос, что не всегда это помогало наверстать упущенное.

Корнилов попросил Алексеева, чтобы тот не задерживался и был в Ставке не позже 1 сентября. В противном случае он снимал с себя ответственность за дельнейшие события. Вечером, около восьми, состоялся второй разговор по телеграфу Алексеева и Корнилова. Алексеев проинформировал об изменениях в ситуации (в Ставке не знали почти ничего), Корнилов, в свою очередь, попросил помочь ему связаться с Крымовым{403}. Как мы уже писали, на следующий день Алексеев задержал свой отъезд специально для того, чтобы встретиться с Крымовым.

Отправление Алексеева из Петрограда сопровождалось курьезным эпизодом, характеризующим тот недавний страх, от которого власть не успела еще окончательно избавиться. К перрону было подано три вагона — один для Алексеева, другой для сопровождавшего его Вырубова. Провожавший их Терещенко спросил у проводника, для кого предназначен третий вагон. Тот ответил, что для господина Филоненко. Терещенко пришел в панику. «Вы понимаете, — сказал он взволнованно, — это заговор. Филоненко со своими людьми едет в одном поезде с вами. Ясное дело, в дороге вы с Алексеевым будете схвачены и выданы кому следует. Надо немедленно вызвать охрану»{404}. Вскоре, однако, недоразумение выяснилось, оказалось, что речь идет о путейском инженере, однофамильце бывшего комиссара. После некоторой задержки поезд тронулся в путь.

Состав шел медленно, часто останавливаясь. На одной из станций Вырубов получил телеграмму о самоубийстве Крымова. С ней он направился в вагон к Алексееву. «Михаил Васильевич, получены известия о Крымове…» — «Что? Он застрелился?» — «Застрелился после разговора с Керенским». — «Да, он утром сообщил, что застрелится», — тихо сказал Алексеев{405}. Во время остановки на станции Луга Алексеев произнес короткую речь перед всадниками и офицерами Туземной дивизии. Смысл ее был в том, что между правительством и Ставкой возникло недоразумение, которое он и едет разрешить. Присутствовавшие на этом импровизированном митинге проводили генерала громким «Ура!».

Поздно вечером в Витебске Алексеев вновь по телеграфу связался с Могилевом. Вторым участником этого разговора был генерал Лукомский. Он пожелал удостовериться в том, что говорит именно с Алексеевым, и спросил: «Какой армией ваше высокопревосходительство командовали на маневрах 1913 года?» Алексеев громко ответил: «Я командовал 3-й австрийской армией, взявшей Пултуск». У открытой двери в соседней комнате находились представители Витебского Совета. Как вспоминал Вырубов, по выражению ужаса на их лицах стало понятно, что они заподозрили в Алексееве переодетого вражеского агента. Алексеев хотел уточнить, как воспринимают в Ставке его приезд. Видит ли Корнилов в этом начало переговоров или же готов полностью подчиниться и передать в его руки руководство? Лукомский ответил, что Корнилов не собирается отсиживаться в Могилеве. Он предложил разбудить главковерха (время уже перевалило за полночь) и еще раз спросить его об этом.

Корнилов еще не спал. Выслушав Лукомского, он попросил его собрать старших чинов штаба. Когда все собрались, Лукомский передал им содержание разговора с Алексеевым. Корнилов попросил присутствовавших высказаться. Большинство выступивших считали недопустимым подчинение Временному правительству. По их словам, в Могилеве достаточно сил для того, чтобы сопротивляться любому карательному отряду. С этим категорически не согласился Лукомский. Он сказал, что посылкой одного отряда дело не ограничится. Сопротивление сыграет только на руку Керенскому, поскольку убедит всех в том, что мятеж действительно имел место. Кроме того, в такой ситуации Ставка рискует потерять контроль над оперативным руководством, а в условиях войны грозит страшными последствиями{406}.

Корнилов не комментировал услышанное. Поблагодарив всех присутствовавших, он попросил Лукомского зайти к нему через час. Когда тот вновь появился в его кабинете, он сказал: «Вы правы, дальнейшее сопротивление было бы глупо и преступно. Пойдите на телеграф и передайте генералу Алексееву, что я и вы ему подчинимся и ему в Ставке не угрожают никакие неприятности». Лукомский вышел. У дверей, волнуясь, стояли жена и дочь Корнилова. Таисия Владимировна прошла в кабинет к мужу. О чем они говорили, неизвестно, но, выйдя, она сказала дочери: «Отец не имеет права бросить тысячи офицеров, которые шли за ним. Он решил испить чашу до дна»{407}.

У Алексеева в Витебске тоже была бессонная ночь. Ему стало известно, что по распоряжению Керенского в Орше собирается отряд полковника А.И. Короткова, который намеревается штурмом брать Могилев. Алексеев связался по телеграфу с Оршой, приказав прекратить движение на Могилев. Однако Коротков отказался подчиниться. Он ссылался на телеграмму начальника Политического отдела кабинета военного министра прапорщика П.М. Толстого, в которой была дана подробная диспозиция штурма. Вырубов вспоминал: «Ярость, в которую пришел ген. Алексеев, с трудом поддается описанию: в таком состоянии я ни прежде, ни потом ни разу не видал спокойного и уравновешенного Михаила Васильевича. Он приказал мне немедленно вызвать к прямому проводу самого Керенского. К счастью, распоряжение это оказалось невыполнимым, ибо прямой провод внезапно испортился. Часа через два Алексеев “отошел” и я убедил его, не обращая внимания на пустяки, продолжать начатое дело»{408}.