Юрий Стрехнин - В степи опаленной

Но все выясняется вскоре после нашего прихода сюда: здесь место нашей погрузки в вагоны, эшелон ожидается вскорости. Пока же нам, штабным, сразу наваливается много дела: надо рассчитать, сколько вагонов нужно для каждого подразделения, сколько платформ для повозок, пушек, кухонь, определить порядок погрузки, довести его до сведения соответствующих командиров. Мы с ходу беремся за дело.

Состав приходит уже с наступлением темноты. Быстро закатываем по сколоченным саперами мосткам на платформы все, что на колесах, заводим в вагоны лошадей, солдаты с веселым оживлением заполняют теплушки. Всех нас волнует: куда же повезут? Но этого не знает даже Ефремов: известно только, что поедем через Льгов. Но от Льгова железная дорога расходится на три стороны: на юг, восток и юго-запад. Вероятно, нас повезут дальше Льгова, по одной из них. Но по какой?

Уже темно, когда состав трогается. Как замечательно после стольких дней похода, после ночевок в лесу, на наломанном лапнике, а то и просто на земле, лежать на кажущихся теперь такими уютными нарах теплушки, слышать ритмичный перестук вагонных колес, бездумно отдаваться движению...

Просыпаюсь от рассветного холодка, пробивающегося под шинель, спускаюсь с нар, выглядываю в неплотно задвинутую дверь. Одетый туманом лес проносится мимо, кое-где, как сигнальные флажки осени, на березах желтеют листья. Как незаметно подкрадывается она!

Но куда мы едем? Что ожидает нас?

Глава 10.

От Курска до Граца

Здравствуй, Курск! - Куркино. - Снова на фронт. - Враг жаждет реванша. - А наступаем мы. - До границы и за границу. - В сорок пятом, как в сорок третьем. - До последнего рубежа.

Наш эшелон идет на юг. Идет с короткими остановками, без задержек. Удивляемся: как быстро железнодорожники восстановили движение! По сторонам пути все время видны следы недавних боев: обгоревшие коробки зданий станций и разъездов; сооруженные на скорую руку, светлеющие свежеотесанными бревнами, очевидно - временные мосты через редкие в этих краях речушки; поля, изъязвленные воронками, искромсанные окопами, - сколько ран нанесено земле! Буровато-черные, цвета запекшейся крови, зияют они на фоне желтеющих полей, к концу лета так похожих по окраске на нашу обмундировку, словно вся земля в солдатской одежде.

На одной из остановок, когда мы выпрыгиваем из теплушки, чтоб постоять на твердой земле и размяться, к нам подходит старик с серебристой щетиной на щеках, в засаленной железнодорожной фуражке без кокарды, в замызганной спецовке с тусклыми форменными пуговицами.

- Нет ли закурить, ребята?-спрашивает он, поздоровавшись. - Маета без курева... Вам-то хоть казенную махорочку выдают.

Щедро снабжаем его махрой, спрашиваем:

- Здешний или присланный? - Мы знаем уже, что многих железнодорожников для восстановления движения прислали из тыловых областей.

- Здешний... - отвечает дед. - Как немец шел, в сорок первом, эвакуировали нас, да не смог я - старуха моя слегла, куда ж с ней? Так и перебедовали до сей поры.

- А что же делал при немцах? Работал на них?

- Да что? - старик, затянувшись, вздыхает, выпуская дым. - Куда было деваться? Немец нас, путейских, мобилизовал. Чтоб движение обеспечивали.

- Ну и как, обеспечивал?

- Да не дуже. Так, чтоб только за саботаж не взял. А бывало, как никто не видит, и песочку в буксу горстку сыпану. Сам по себе малость партизан.

- И то молодец, дед!

- Да что я... - смущается старик неожиданной для него похвалой, потом вдруг, исполнившись гордости, добавляет: - А вы что, думаете, я немцу за паек верой и правдой? Держи карман! Не дождался от меня.

Оглядев нас, говорит с улыбочкой:

- Вот теперь я готовый - хоть по-стахановски! А то ведь смотреть тошно было, как немчура мимо едет. - И вспоминает: - Немцы, которые с весны сюда ехали, веселые были, особенно, если выпивши. Один, помню, подошел ко мне, по плечу рукой похлопал - добрый, значит, чтоб ему пусто, скалится: Курзк Шталинград, Курзк - Шталинград! Курзк - Моска! - похвалялся, значит. А потом, как бои зачались, пошли мимо нас в Германию эшелоны с ранеными - эшелон за эшелоном, да с каждым днем все более. Тут уж немцу не до веселья...

Гудок паровоза прерывает нашу беседу. Прощаемся с дедом, взбираемся в теплушку, состав трогается...

...Вот уже все реже, реже лес по сторонам пути. Снова справа и слева распахивается до самого горизонта степь - уже желтеющая, сероватая, одевающаяся в неброские цвета осени. Кое-где на полях там, где они засеяны, белеют женские платочки - идет уборка: только вручную, никаких машин не видно, да и лошадей маловато. Все делают руки женщин.

Белые платочки издалека виднеются и у самой насыпи - идут восстановительные работы. Когда наш состав проносится мимо, женщины оставляют лопаты, приветливо машут нам, что-то кричат. Мы машем им в ответ. Кто-то из женщин ухитряется забросить в дверь нашей теплушки палочку, заранее приготовленную, вокруг которой обернута и привязана к ней ниточкой бумажка. Развертываем, читаем: Молодому неженатому бойцу. Привет тебе, дорогой боец, желаю успешно бить врагов и вернуться с войны невредимым. Как будешь на фронте, напиши мне письмо, а я тебе буду отвечать. Знай, что будет человек, который станет беспокоиться о тебе, - это я, - и в конце - адрес.

Шумно обсуждаем, кому же вручить это послание? Им пытается завладеть писарь Петька Барсуков, донжуанистый парень, который ведет переписку одновременно с несколькими девушками и каждой изъясняется в пламенных чувствах.

- Нет, Барсуков!-говорим мы ему. - Слишком жирно для тебя будет! - И по общему решению отдаем письмо на палочке другому парню, скромному и тихому, телефонисту. Наше решение продиктовано еще и тем, что он сам из здешних мест, из Курской области, так что с девушкой этой, коль вновь попадет в родные места, встретиться ему будет несложно. А главное - у него совсем-совсем никого не осталось, немцы убили всех его родных, девушки у него, мы знаем, нет - так пусть теперь будет ему хоть с кем переписываться. Только бы жив остался до конца войны...

Я вспоминаю при этом Тарана. Была у него девушка, писем от нее он никому, даже близким друзьям, не показывал, любил перечитывать их украдкой и постоянно носил в кармане гимнастерки, у самого сердца. В чьи-то руки попали они после его смерти? Посмотрели их да выбросили, наверное... А может быть, в медсанбате нашлась чуткая душа, отослала их той девушке обратно? Едва ли. До того ли медсанбатским, когда раненых навалом... Имей я возможность - забрал бы письма и вернул их девушке. Но даже адреса ее не знаю. Когда мы с Валентином обменивались, на всякий случай, адресами родных, он дал мне только адрес отца. После недавно закончившихся боев скольких товарищей не досчитаемся мы, сколько девушек и женщин не дождутся своих милых... А у многих девушек еще и не было никого, и они заботятся, как устроить свою судьбу после войны, которая не вернет многих их ровесников. Вот и та, что забросила к нам в вагон письмо на палочке, тоже озабочена...