Валерий Шубинский - Ломоносов: Всероссийский человек

В споре Тредиаковского с Сумароковым Ломоносов сперва держал нейтралитет. Но это было чуждо его характеру и долго продолжаться не могло. Уже в начале 1750-х годов он ввязался в спор. В это время из-под его пера вышли стихотворения, в которых он вспоминал свои прежние научные разногласия с Тредиаковским. Первое стихотворение — «На сочетание стихов российских» — посвящено давним спорам о чередовании мужских и женских рифм. Споры эти давно минули, Тредиаковский признал правоту Ломоносова, но тому почему-то необходимо было обозначить свое торжество — ценою унижения противника. Для этого он перелицевал употребленный некогда Василием Кирилловичем образ «европской красавицы», которую венчают со столетним арапом:

Я мужа бодрого из давных лет имела,Однако же вдовой без оного сидела.Штивелий уверял, что муж мой худ и слаб,Бессилен, подл, и стар, и дряхлой был арап;Сказал, что у меня кривясь трясутся ногиИ нет мне никакой к супружеству дороги.Я думала сама, что вправду такова,Не годна никуда, увечная вдова.Однако ныне вся уверена Россия,Что я красавица, Российска поэзия,Что мой законный муж завидный молодец,Кто сделал моему несчастию конец.

До поры до времени Ломоносов, видимо, оставил этот выпад у себя в столе и не пустил его по рукам. Второе стихотворение, написанное в ноябре 1753 года, посвящено полемике из-за окончаний прилагательных. Это стихотворение Ломоносова и ответное послание Тредиаковского — замечательный пример того, как чисто научная дискуссия между специалистами может переходить в бытовую брань.

Вот Ломоносов:

Искусные певцы всегда в напевах тщатся,Дабы на букве А всех доле остояться;На Е, на О притом умеренность иметь;Чрез У и через И с поспешностью лететь:Чтоб оным нежному была приятность слуху,А сими не принесть несносной скуки уху.Великая Москва в языке толь нежна,Что А произносить за О велит она.В музыке что распев, то над словами сила;Природа нас блюсти закон сей научила.Без силы береги, но с силой берега,И снега без нее мы говорим снега.Довольно кажут нам толь ясные доводы,Что ищет наш язык везде от И свободы.Или уж стало иль; коли уж стало коль;Изволи ныне все везде твердят изволь.За спиши спишь, и спать мы говорим за спати.На что же, Трисотин, к нам тянешь И некстати?Напрасно злобной сей ты предприял совет,Чтоб, льстя тебе, когда российской принял светСвиныи визги вси и дикии и алыйИ истинныи ти, и лживы и кривым.Языка нашего небесна красотаНе будет никогда попранна от скота.От яду твоего он сам себя избавитИ вред сей выплюнув, поверь, тебя заставитСкончать твой скверной визг стонанием совы,Негодным в русской стих и пропастным увы!

Строки про «сову» были особенно обидными: именно так («совой») звали Тредиаковского за его большие круглые глаза, которые хорошо видны на портретах. Над Сумароковым же смеялись из-за его огненно-рыжих волос, которые, впрочем, чаще всего, по моде того времени, скрывал пудреный парик, и из-за картавости.

Ломоносов употребил здесь прозвище «Трисотин» от данного Тредиаковскому Сумароковым «Тресотиниуса». Поэтому Василий Кириллович (все еще не считавший Ломоносова своим врагом) решил, что анонимное стихотворение принадлежит тому же перу, что и пасквильная комедия. В длинном ответном послании он яростно обличает «рыжую тварь»:

Пусть вникнет он в язык славенский наш степенный,Престанет злобно врать и глупством быть надменный……Не лоб там, а чело; не щеки, но ланиты;Не губы и не рот, уста там багряниты;Не нынь там и не вал, но ныне и волна,Священна книга вся сих нежностей полна.Но где ему то знать? Он только что зевает,Святых он книг, отнюдь, как видно, не читает.За образец ему в письме пирожный ряд,На площади берет прегнусный свой наряд,Не зная, что писать слывет у нас иное,А просто говорить по-дружески — другое……У немцев то не так, и у французов тож:Им нравен тот язык, что с общим самым схож,Но нашей чистоте вся мера есть славенский,Не щегольков, ниже и грубый деревенский.

Тредиаковский переводит разговор с грамматических частностей на принципиальные вещи, утверждая свою концепцию поэтического языка, чуждую и Ломоносову, и Сумарокову. Однако удержаться на этой высоте он не может и сразу же переходит к выяснению личных отношений и к затейливой брани:

Ты ж, ядовитый змий, или, как любишь, змей,Когда меня язвить престанешь ты, злодей!..…Поверь мне, крокодил, поверь, клянусь я Богом!Что знание твое все в роде есть убогом.

Завершает Тредиаковский свое послание так:

Когда по-твоему сова и скот уж я,То сам ты нетопырь и подлинно свинья.

Если Ломоносов так полемизировал с Тредиаковским и если последний даже путал его с Сумароковым, значит ли это, что «наших дней Мальгерб» и автор «Эпистолы» по-прежнему были союзниками?

Нет, уже не были. Как раз осенью 1753 года произошли события, навсегда положившие конец дружбе между Ломоносовым и Сумароковым. Но литературная война Ломоносова и Сумарокова — это уже нечто большее, чем словесная дуэль двух поэтов. За каждым из них к середине 1750-х годов уже стояла собственная школа, верная гвардия учеников и приверженцев. Кроме того, оба поэта были к тому времени вхожи в круги, определявшие государственную политику. И их спор был, прямо или косвенно, связан не только с борьбой литературных направлений, но и с социально-политической историей России.

Потому, прежде чем переходить к дальнейшим литературно-батальным зарисовкам, — необходимо описать «диспозицию».

Первые подражатели у Ломоносова появились уже в середине 1740-х годов. Одним из них был Иван Голеневский (1723–1786), который в ранней юности стал певчим придворного хора и прослужил в этом качестве больше четверти века. В 1769 году уже немолодому певчему, по его просьбе, был дан первый классный чин (коллежского регистратора) и разрешено было определиться на гражданскую службу; в конце жизни он был судьей по мелким делам в Москве. Голеневский как поэт дебютировал, воспев (параллельно с Ломоносовым и в его стиле) свадьбу Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны. Своего голоса у него не было, но стихотворческой культурой он превосходил большинство современников. Однако почему-то он не пользовался успехом: может быть, из-за своего непочетного общественного положения.