Илья Дубинский - Трубачи трубят тревогу

Ты не вейся, черный ворон,

Над моею головой...

Управлять подразделениями при чрезвычайно широком фронте атаки можно было лишь с помощью звуковых сигналов, и штаб-трубачу Скавриди досталось изрядно в тот день. На лошадях мы представляли довольно заметную мишень. Одна из пуль пробила раструб Афинусовой сигналки.

— Акнчательно, акнчательно пришел мне конец, — с трудом сдерживая рвавшегося вперед коня, мучительно улыбнувшись, жаловался штаб-трубач.

— Ахвинус, — успокоил его Бондалетов, красуясь в яркой черкеске, — не робей, двум смертям не бывать, одной не миновать.

— Легко тебе говорить, Иван: тебя коцнут — командир потребует другого коновода, а где он найдет такого сигналиста, как Скавриди? — попытался отшутиться Афинус и, услышав тонкое пение пролетавшей пули, склонил низко голову.

Но тут штаб-трубача поддел Семивзоров:

— Видать, хлопец, ты из верующего сословия?

— Сдалась мне твоя вера!

— Привычный богу кланяться, и кажинной пуле бьешь челом, — напирал казак.

В голубоватой дымке осеннего полдня, далеко на горизонте, наши люди обнаружили движение какой-то конной колонны. С той стороны мы с часу на час ждали появления пятой сотни Ротарева. Чтобы поторопить уральца, навстречу полетел взводный Гусятников.

— Разрешите и мне, — попросился музыкант, — мой гудок долетит скорей, чем конь взводного.

Когда пришпоренный Стригунок, сердито взмахнув хвостом, унес на галопе штаб-трубача вслед за взводным, Семивзоров не без ехидства процедил: 

— Как-никак, а подалее от жаркого места...

Вскоре до нас донеслись мощные звуки боевого призыва. Укрывшись от петлюровцев за кустами можжевельника, штаб-трубач, напрягая всю силу легких, вслед за сигналом «Тревогу трубят» подавал: «Всадники, двигайте ваших коней в поле галопом резвей». Вскоре послышался новый — «Скачи, лети стрелой». Казалось, что это был идущий издали, с авратинской стороны, ответный сигнал. Здесь, под Стетковцами, атакующие, изнемогая от крайнего напряжения, поняли, что, послушные воле трубы, несутся на помощь свежие силы.

И эти свежие силы в самом деле были уже недалеко. Сначала из-за рощи показалось несколько всадников, потом голова кавалерийской колонны. Сотник Ротарев, покрыв огромное расстояние, привел из-под Калиновки рвавшуюся в бой нашу пятую сабельную сотню. Казаки, заслышав знакомые звуки трубы, полетели вперед. С новой силой ринулись на Стетковцы все наши сотни.

Ротарев, взяв у казака пику, завертел ею над головой. Выбросив страшное оружие вперед, пронзил грудь бандита. Уралец, охваченный боевым порывом, горланил изо всех сил:

Сам Егорий во бое,

Летит на рыжем он коне,

Держит в руце копие,

Петлюре тычет в ж...е.

Запорожец заметил среди гайдамаков крупного всадника на сером коне. Спешившись, разрядил в него винтовку, целясь в знакомую ему смушковую папаху. После второго выстрела раненый Палий, поддерживаемый казаками конной охраны, скрылся из виду. Забрав остаток кавалерии — 20–30 бандитов и покинув свое войско на произвол судьбы, атаман ускакал на северо-запад, к Авратину.

Запорожец, выбив из седла Палия, бросился на коне в деревню. Здесь какой-то бандит выстрелом из-за плетня ранил в локтевой сустав нашего славного лякуртинца.

Эти финальные события так преломились в сознании поручика Доценко. Он пишет, что понемногу их «цепь сбилась в кучу. Началось торопливое отступление. Каждый понимал, что лишь активная оборона может спасти  дело и жизнь. Встреченные огнем 300 винтовок и 7 пулеметов, красные повернули. Снова атаковали. Петлюровцы отдавали двор за двором, и наконец «москали» отогнали их от последней хаты... Конница атаковала обоз. О его судьбе узнали те, кому довелось вернуться в калишские лагеря... Отряд потерял тогда 180–190 человек...»

Все это верно, но поручик сильно преуменьшил цифры потерь...

Кончился еще один бой. На площади у церкви расположился боевой обоз. На санитарной тачанке, в гимнастерке с обрезанным рукавом, вытянув вдоль тела перевитую бинтами руку, лежал наш штаб-трубач. Его бледное, бескровное лицо словно светилось. Соседом музыканта оказался его «враг». Семивзоров, раненный в колено, находился в полузабытьи.

Объявив Афинусу благодарность, комиссар велел выдать ему комплект нового обмундирования. Музыкант, пошевелив головой, сощурил воспаленные глаза.

— Ну... если б это сказал Мишка Япончик... другой разговор... А вы, — Афинус с трудом шевелил пересохшими губами, — вы меня обратно понимаете за арапа... Чхал я на робу... Вот комполка хотели писать моей мамуне... Настрочите ей за сегодняшний день...

По дороге из Стетковцев на Матрунки Ротарев подробно рассказал нам о поведении музыканта в бою. Когда пятая сотня, двигаясь на зов трубы, сравнялась с кустами можжевельника, за которыми от бандитских пуль скрывался Афинус, конь трубача, охваченный общим порывом, увлек всадника. Тут преобразился и сам штаб-трубач. Дав волю Стригунку, он, подбадривая казаков, все время сигналил «Тревогу трубят». Вскоре пуля угодила ему в правое предплечье. Перекинув инструмент в левую руку, с распущенными поводьями, не переставая трубить, Афинус летел вперед, пока сотня не опрокинула бандитов. И лишь после этого, выскользнув из седла, он побрел к санитарам...

Малой кровью

Еще один дружный натиск — и банда, как стекло под ударом молота, рассыпалась на мелкие куски. Этот Подольский отряд «партизанско-повстанческой армии» Петлюры,  предназначенный склонить под атаманскую булаву все южное Правобережье Украины, просуществовал всего двенадцать дней, считая и ту, закордонную жизнь. У нас же он продержался семь дней, а с момента встречи с червонными казаками — три дня.

Петлюровский «Рiдний край» сразу же сообщил: «Во время упорных боев тяжело ранен командир повстанческих войск Палий, что, однако, не помешало его помощнику подполковнику Черному захватить (!) Проскуров...»

В тот самый день, когда Подольский отряд диверсантов под ударами червонных казаков перестал существовать, командующий «партизанско-повстанческой армией» Тютюнник, сколотив на территории тогдашней Польши другой — Волынский отряд, обратился к Петлюре с трогательным посланием, копия которого была вскоре обнаружена у захваченных гайдамаков.

«2 ноября 1921 года. Село Балашевка.

Пану головному атаману.

После принятия решения о необходимости поднятия общего восстания на Украине, партизанско-повстанческий штаб решил выпустить два отряда.