Дональд Спото - Мэрилин Монро

Казану также было известно, что влюбленность этой пары носит чисто платонический характер; в этом его убедили дифирамбы в честь Миллера, которые Мэрилин не уставала возглашать даже в тот момент, когда была в постели вместе с Казаном. Она восхищалась творчеством Миллера и его высокой этикой, повесила у себя фотопортрет Артура и нервничала из-за его неудачного брака с Мэри Грейс Слэттери. «Большинство людей имеют возможность восхищаться своими отцами, — написала она в одном из своих немногочисленных писем, отправленных Миллеру на протяжении последующих четырех лет, — но у меня никогда не было папы. А мне обязательно нужен кто-либо, кем я могла бы восхищаться». Вот что написал в ответ Миллер: «Если тебе непременно нужен объект для восхищения, то, может быть, есть смысл выбрать Авраама Линкольна? Карл Сэндберг[179]великолепно сделал его биографию». В день, когда Мэрилин получила это письмо, она купила книгу Сэндберга и оправленный в рамку портрет Линкольна. Обе эти вещи оставались с ней вплоть до самого конца ее жизни.

Да и Казан вскоре уехал, но до этого Мэрилин успела рассказать ему, что забеременела от него, хотя на самом деле потом оказалось, что ничего такого не случилось. «Меня это перепугало до ужаса. Я знал, насколько страстно Мэрилин жаждала иметь ребенка... но она была настолько безумно влюблена [в Артура], что не могла ни о чем другом говорить... Словно рядовой прохвост, я решил тормознуть все эти мои любовные занятия, но недолго продержался верным сему благому намерению». Летом 1951 года роман Казана и Монро уже стал достоянием прошлого.

Весной и в начале лета Мэрилин Монро играла роль вызывающей блондинки в кинокартине под названием «Любовное гнездышко» — на сей раз она изображала бывшую сотрудницу женского корпуса при британской армии, которая после войны вселялась на Манхэттен в элегантный дом с фасадом из песчаника, принадлежавший ее бывшему коллеге по армейской службе, к этому времени успевшему выгодно жениться. Вновь она представляла собой не более чем украшение, призванное оживить совершенно нулевой сценарий.

2 мая Сидней Сколски остроумно прокомментировал в своей рубрике ее работу, отметив, что в момент, когда Мэрилин стаскивала с себя платье, чтобы подготовиться к сцене под душем, на съемочной площадке становилось тесно, но вместе с тем воцарялась такая тишина, что «можно было услышать жужжание мухи». Для съемок другой сцены она — в соответствии с требованиями сценария — появилась перед камерой в раздельном купальном костюме в горошек, на котором «эти горошины еле на ней умещались» — как в шутку заметил кто-то. Джун Хейвер, игравшая в картине главную роль, запомнила, что «вся съемочная группа не дышала, и люди только глазели, стоя как вкопанные». Однако Мэрилин в меньшей степени страшилась наготы, чем собственно актерской игры, и в этой сцене с первого момента была полна очарования и демонстрировала свои манящие прелести. Джек Хаар[180], с которым она играла в другой короткой сцене, полагал, что ее робость свидетельствовала о наглости и эгоизме, но и он вынужден был признать, что даже посредством маленькой роли Мэрилин «делала весь фильм». А журналист Эзра Гудмен, невзирая на всю абсурдность сценария «Любовного гнездышка», хвалил Мэрилин как «одну из наиболее многообещающих [актрис]».

Несмотря на одобрение со стороны прессы и коллег (а также на дружбу Мэрилин с Шенком и Скурасом), Занук продолжал все так же игнорировать ее комедийные способности. На главную роль она смогла выдвинуться лишь позднее, когда на общем собрании акционеров кинокомпании «Фокс», происходившем в Нью-Йорке, прямо-таки все бурлило и кипело от разговоров по поводу одной блондинки, которая смогла разогреть даже такую безнадежную комедию, как «Любовное гнездышко». Энтузиазм держателей акций совпал по времени с рецензией в газете «Нью-Йорк таймс» на ленту «Ты настолько молод, насколько сам считаешь», где Босли Кроутер написал: «Мэрилин Монро просто великолепна в роли секретарши». И так вот шаг за шагом специалисты все чаще замечали ее присутствие, пока в конце концов Зануку пришлось сдаться перед всеобщим требованием. Мэрилин явила миру новое лицо — наивной, но чувственной и полностью развившейся женщины, которая совершенно естественным образом и с открытостью невинного ребенка наслаждается собственным телом. Однако ее жизнь, как профессиональная, так и личная, за-вязла на одном месте. В каком-то смысле артистка сама попалась в ловушку творившегося для нее имиджа, в созидании которого она сама живо соучаствовала уже с того момента, когда стала манекенщицей и фотомоделью. Близкая связь означала для нее главным образом половую связь: «Я знала множество лиц, которых не любила, — высказывалась она позднее об этом периоде, — но у меня не было друзей. У меня были учителя и другие люди, достойные всяческого уважения, — но никого, с кем я могла бы просто поболтать. У меня всегда существовало впечатление, что я — никто, и единственный способ стать кем-то состоял в том, чтобы действительно превратиться в совсем другого человека. Видимо, именно поэтому мне так хотелось играть».

Осенью, вероятно благодаря приятелям Наташи Лайтесс, Мэрилин стала брать дополнительные уроки драматического мастерства у знаменитого актера и театрального педагога Михаила Чехова[181], племянника великого русского драматурга и бывшего коллеги Константина Сергеевича Станиславского по Московскому художественному театру. Этот шестидесятилетний в то время мужчина был самым мягким наставником актрисы во всей ее предшествующей карьере; кроме того, он предоставлял Мэрилин возможность дальнейшего контакта с русской театральной традицией, которую столь высоко ценили «Лаборатория актеров» и Наташа. Пользуясь как актер и педагог огромным престижем в континентальной Европе и в Англии, Михаил Чехов поработал с такими светилами театра, как Макс Рейнхардт, Федор Шаляпин, Луи Жуве и Джон Гилгуд. Во время второй мировой войны он осел в Голливуде, где из его различных ролей в кино более всего был известен великолепный образ немолодого психоаналитика доктора Брюлова, созданный им в картине Дэвида О. Сэлзника и Альфреда Хичкока «Завороженный» (1945). В момент своей встречи с Мэрилин в 1951 году он как раз вносил последние исправления в свою книгу «О технике актерской игры», которая на несколько последующих лет стала для Мэрилин настоящей Библией.

«Наши тела могут быть нашими самыми лучшими друзьями или же злейшими врагами, — сказал Чехов Мэрилин во время их первой встречи. — Тебе следует попытаться трактовать свое тело как инструмент, выражающий творческие мысли. Ты должна стремиться к достижению полной гармонии между телом и психикой»[182]. Некоторые понятия, провозглашавшиеся Чеховым, несомненно напоминали несколько беспардонные настояния Наташи о необходимости передавать телом то, что Мэрилин чувствовала в душе. Однако с Чеховым все обстояло совсем иначе: в то время как Наташе всегда недоставало в отношениях с Мэрилин терпения (по причине борьбы с подавляемым чувственным влечением к ней), Чехов никуда не спешил. На первом же уроке он провел с Мэрилин целую серию упражнений в спокойной атмосфере, которая принципиально разнилась от настроения, царившего на съемочной площадке или во время занятий с Наташей. Как сказал Чехов, ее тело — этот необычайный инструмент, который многими рассматривается исключительно как объект, — должно превратиться в чувствительную мембрану, воспринимающую едва уловимые впечатления, ощущения и психические импульсы и становящуюся их носителем.