Александр Николюкин - Розанов

Разнообразие толстовского освещения человеческих фигур и поступков позволяет увидеть в них больше, чем подчас хотел сказать сам автор. «Брильянт души своей» он поворачивал к предмету то одною гранью, то другою. «Где истина, — смотрите сами». В результате этого, хотя, судя по эпиграфу к «Анне Карениной», он думал первоначально «расказнить» прелюбодеицу, изменившую супружескому и материнскому долгу, но «правда дела» и многогранность освещающего «брильянта-глаза» сделали то, что едва ли какое-нибудь другое лицо его произведений так взволновало читателей, так привлекло к себе их любовь и скорбное уважение, как этот трагически прекрасный образ.

Сила художественного дарования переиначила первоначальный замысел романа. Пришлось Толстому «изменницу» выводить вторично («Крейцерова соната»), намеренно придав ей отталкивающие черты. «Однако правда дела и опять же многогранный его дар сделал то, что осудили все убийцу-мужа, осудили его больше, чем убитую „прелюбодеицу“. Теплота и правда его произведений всегда пересиливали его тенденции, и от этого последние, в случае ошибочности, теряли свою силу».

Художник оказывался сильнее проповедника. Розанову особенно важно, что церковное понимание семьи подвергается у Толстого суровой критике. Семейный вопрос, как всегда, был для Василия Васильевича определяющим, и сквозь эту призму взирал он на творчество писателя.

Необычно ставит Розанов и вопрос о всемирном значении Толстого, делая различие между «популярностью» Гюго, Диккенса, Вальтера Скотта, Тургенева, Гончарова, которые пришли в цивилизацию, «посидели за ее столом», вкусили, но не они были «сама эта цивилизация». Ибо всемирность определяется не успехом, а лишь самим содержанием и значимостью произведения. «Без Гете, без Байрона, без Шиллера и также без Толстого цивилизация не дополучила бы некоторого составного и необходимого цвета в себе; она сама бы стала меньше; несколько не доразвилась бы, не дородилась бы, разница неизмеримая со всемирной читаемостью, даже со всемирными восторгами!»

Именно эти имена составляют для Розанова сущность современной цивилизации: «Я назвал бы Гете мудрецом, Шиллера — поэтом, Байрона — судьей и карателем и Толстого — совестью этой единой цивилизации».

Обращаясь к национальной стороне творчества Толстого, которая только и является формой проявления его всемирности, Розанов определяет «всеобщность» как главное в наследии Толстого. «Ни один из русских писателей не захватил на полотно своей живописи такого огромного куска действительности, и даже нельзя сказать: „куска“, — не захватил под кисть свою вообще всю русскую действительность в такой обширности и так основательно, как это сделал Толстой».

В статье «Толстой между великими мира», написанной под псевдонимом В. Варварин к 80-летию писателя, Розанову видятся исторические параллели Толстому в мировой культуре: «Толстой имеет для нашего народа и в нашей цивилизации то же положение, такое же значение, какое — будем перебирать с севера — имеет для Швеции Линней, для Англии — Шекспир, Бэкон или Джон Нокс, для Дании — Торвальдсен, для Германии — Гете, Меланхтон или Цвингли, для Франции — Мольер или Кальвин, для Италии — Данте или Савонарола, или Микель-Анджело, или Леонардо-да-Винчи. Читатель удивится, и я тоже удивляюсь, написав этот пестрый список имен. Между тем он не случайно попался под перо, и нет имени, над которым я не подумал бы, сопоставив его с именем Толстого»[368]. Этот «пестрый список» выражал для Розанова своеобразие национального склада ума, а не мерило высоты художественного и интеллектуального дарования.

Но к такому выводу Розанов пришел не сразу. Прочитав летом 1900 года книгу Д. С. Мережковского о Толстом и Достоевском, печатавшуюся первоначально в журнале «Мир искусства», Розанов заговорил о том, что «одна чистая, беспримесная литература не удовлетворяет более русского ума и сердца», поскольку не соответствует новому фазису исторического развития России. К трем писателям минувшей эпохи, у которых завершенность стиля и мысли русской литературы выразилась наиболее полно, он относит Тургенева, Гончарова и Островского. «Кристалл чистой и строгой литературности не имеет в них никакого изъяна, ни излома, ни пятнышка». Это образцы, но образцы уже минувшего этапа литературного развития.

В творчестве же Толстого и Достоевского произошло «перерождение» литературы и литературности во что-то высшее, иное, дотоле небывалое. «Главная особенность и огромный, еще не разгаданный интерес этих двух писателей в том и лежит, что в них и через них литература русская, во всей огромной толще своей, вырождается, чтобы перейти… во что? — никто не знает»[369].

Линия повествования, сюжет, строгие требования словесного художества отошли на задний план в «Братьях Карамазовых», «Смерти Ивана Ильича», «Крейцеровой сонате», а на первое место выдвинулось нечто совершенно иное, что у Островского, Гончарова, Некрасова, Тургенева не занимало никакого места.

Розанов применил к этому новому явлению модное на рубеже веков словечко «декаданс» («без упрека и порицания»), хотя в дальнейшем обращался с этим понятием более осторожно и справедливо. Но именно гибель норм и обычаев старой литературы заставила его тогда прибегнуть к этому словечку. Литература и литературное явно гибнет, сходит на «нет», ибо перед тургеневской «Асей» «Братья Карамазовы» — это «чудовищность»; «Смерть Ивана Ильича» после «Казаков» — «болезненна, неприятна, ядовита».

Высказывая мысль, что старая литература умерла, Розанов пытается осмыслить, что же появилось вместо «Аси» и «Первой любви». Что же такого окончательного и решительного сказали Достоевский и Толстой? Казалось бы, ничего, «они сами в колебании». Но это — «нужнее литературы, это — ценнее, выше, это реже и труднее ее». В русской литературе, как и в русской истории, — все еще предстоит или «предстоит — главное», добавляет Розанов.

Толстой и Достоевский явились для Розанова провозвестниками новой литературы XX столетия, и в этом он не ошибся. В этом он был впереди многих своих современников. «Достоевский как будто не умирал; Толстой как бы в расцвете сил и творчества: до того жив, чуток и многообразен интерес к ним».

В Толстом привлекает не описание быта, жизни и людей, а все живописное в людях, в характеристиках, в поведении. Присматриваясь к манере Толстого, Розанов замечает, что «ему, как хорошему борцу хорошая борьба, — доставляет высшее наслаждение эта роскошь творчества, роскошь рисовки»: он никогда не торопится, выписывая страницы за страницами изумительных сцен, состояний духа, столкновений, любви зарождающейся и любви умирающей, самых разнообразных лиц, целой толпы их… «Это изумительно, и составляет наслаждение не только читать это, но наслаждение заключается в самом любовании силами творца, этим красивым бегом романиста-эпика, не знающего усталости, не знающего трудностей»[370].