Анатолий Левандовский - Сердце моего Марата (Повесть о Жане Поле Марате)

Не менее поэтичным был второй роман Марата, уже в Париже, в самую блистательную пору его жизни. В начале настоящей повести я упоминал об одном эпизоде, рассказанном мне стариком больным в Отель-Дьё и положившем начало моему профессиональному интересу к Марату: я имею в виду исцеление маркизы а'Обепин. Потом я узнал все в подробностях.

Она принадлежала к старинному аристократическому роду, давшему известных полководцев и дипломатов во времена Генриха IV и Ришелье. Судьба не обидела ее ни знатностью, ни богатством, ни красотой. Нежная и утонченная, она блистала в свете и обладала редкой способностью привлекать сердца. Но, вопреки всему этому, маркиза а'Обепин была глубоко несчастна. Ее муж, картежник, волокита и человек бесчестный, сумел превратить ее жизнь в ад. Быть может, потому и началась ее болезнь, которая в 1776 году едва не свела молодую женщину в могилу. Это был туберкулез легких, который лечить в то время не умели, как, впрочем, не умеют и в настоящее время. Болезнь развивалась быстро, и вскоре все врачи отказались от маркизы: она была признана безнадежной. И тут появился доктор Марат…

Я не знаю, какими способами лечил он свою пациентку и как долго ее лечил. Важно одно: он ее вылечил! Это казалось невероятным. Случай маркизы а'Обепин стал достоянием прессы и пересудов. Марату присвоили почетный титул «врача неисцелимых», и его успех достиг феноменальных масштабов. Что же касается маркизы… Естественно, она влюбилась в своего спасителя. И чем еще, кроме любви, могла она выразить свою благодарность человеку, который подарил ей жизнь, здоровье, счастье?..

Роман маркизы а'Обепин прогремел на весь Париж. Сплетни и домыслы о нем продолжали ходить много лет спустя, когда для самого Марата, ушедшего в революцию, все это давно уже стало прошлым…

Впрочем, какие только сплетни не ходили о докторе Марате, потом о публицисте Марате! Достаточно сказать, что все искренние патриотки, владелицы его типографий, его издательницы и распространительницы его газеты — а таких было великое множество, от госпожи Нуа до госпожи Коломб, — все они стараниями соперников и врагов Марата числились в его любовницах, причем о каждом новом его «романе» рассказывались вещи необычайные…

Были ли эти «романы» в действительности? Те из моих читателей, которые внимательно отнеслись к предшествующим главам этой повести, уже получили ответ: вечно гонимый, с головой ушедший в дело, требующее всей жизни, дело, временами казавшееся безнадежным, мог ли он думать о чем-то еще? Многие женщины — сотрудницы, товарищи, единомышленницы в борьбе — были весьма преданы Марату, до полной готовности к самопожертвованию ради общей цели; возможно, что некоторые из них испытывали к нему более интимные чувства. Это подчас давало желанную пищу словоблудию парижан. Приведу лишь одну из подобных историй.

Незадолго до бегства короля, в мае 1791 года, убежище Марату предоставил один из сочувствующих, некий гравер Маке. Этот господин жил безбедно. Он располагал обширной квартирой и имел сожительницу, тридцатишестилетнюю госпожу Фулез, даму, увлеченную революцией. Она читала «Друга народа», восхищалась стойкостью его редактора, и, когда вдруг сам этот редактор оказался под ее кровлей, она была в полном восторге. Марат очаровал госпожу Фулез. Она стала выполнять разные его поручения, играла роль связной с типографией, с кафе на улице Капнет и наконец как-то в отсутствие Маке, уехавшего на несколько дней из Парижа, призналась своему кумиру, что жизнь ее с гравером очень тяжела, что Маке мучит ее и утесняет и что она желала бы с ним порвать. Марат, чуткий ко всякой несправедливости, горячо принял сторону обиженной и обещал ей помощь. Когда приехал Маке, разразился страшный скандал. Разъяренный гравер выгнал госпожу Фулез (не говоря уже о Марате), оставив ее без средств к существованию. Марат, которому и своих дел в это время было по горло, выступил на страницах «Друга народа» в защиту госпожи Фулез, а досужие интриганы не преминули создать вокруг этого случая очередную амурную историю…

Однако всем историям и сплетням разом наступил конец, как только появилась Симонна. До рокового дня 13 июля 1793 года она была безупречной подругой, верным помощником, преданным соратником-борцом. А потом, еще долгие тридцать один год, до самой смерти, она достойно носила гордое звание «вдовы Марата», и никакие личные соображения, никакие политические катаклизмы, перемены правительств и режимов, которыми так щедро баловала нас судьба в послереволюционные годы, не могли лишить ее этой гордости и верности человеку, остававшемуся для нее единственным и вечным.

Их было три сестры: Симонна, Катерина и Этьеннетта.

Они выросли в Турню, без матери. Рано овдовевший отец, простой плотник, заботился о них, как умел, и, несмотря на постоянную нужду, сумел всех троих обучить грамоте. Когда он умер, девушки уехали на заработки в столицу. Свою самостоятельную жизнь Симонна начала в прачечной, потом устроилась на часовую фабрику. Катерина вскоре вышла замуж за рабочего-печатника. Все жили вместе, дружной трудовой семьей, в доме номер 243 по улице Сент-Оноре.

В 1790 году муж Катерины работал в типографии, печатавшей «Друга народа». Тогда-то Марат и познакомился с сестрами. Они разделяли его взгляды, стремились помочь, чем могли; когда же началась его жизнь изгоя, он часто находил убежище и стол в их доме.

Симонна рассказывала мне, что полюбила с первого взгляда. Но она долго старалась не выдать своего чувства, Марат же ничего не замечал или опасался поверить тому, что замечал: ему, уже немолодому, больному человеку, так мало следящему за своей внешностью, бездомному, гонимому нуждой и врагами, казалось невероятным, чтобы красивая молодая девушка, которой он годился в отцы, могла испытывать к нему что-либо, кроме брезгливой жалости…

Но так уж получилось, что, когда он отдал себя целиком делу народа, его полюбила дочь народа, своей юностью, красотой, преданностью ему и его делу сумевшая скрасить горечь и боль последних лет его жизни…

…Она пришла, поняв, что настало ее время, что она необходима ему, ибо сейчас никто ее не заменит.

Марат возвратился из своего неудавшегося путешествия 27 сентября.

Он был полон энергии и хороших предчувствий. II когда 1 октября Законодательное собрание приступило к своим трудам, он, как бы вспомнив настроения лета 1789 года, приветствовал новых «отцов-сенаторов» и напутствовал их добрыми словами. Иллюзии рассеялись быстро.

Уже после третьего заседания новой Ассамблеи, когда депутаты дали торжественную клятву полностью соблюдать цензовую конституцию, созданную прежним Собранием, журналист с горечью констатировал в очередном номере «Друга народа»: