Михаил Пришвин - Дневники 1926-1927

Вчера явился ко мне вестник «Черного гостя». Я ему рассказывал о будущей своей работе по изучению «Тока», о своих думах: мы все думаем о токах по Дарвину, что этот бой петухов значит половой отбор, а на самом деле сильнейшие петухи занимаются дракой и пением, а слабейшие, робея выйти на состязание, сидят по кустам и совокупляются с тетерками. На это гость мой заметил: «Может быть, именно это и подтверждает закон Дарвина: отбор совершается по подлости и хитрости».

Суворин пишет так запутанно, что каждый рассказ его в дневнике, чтобы понять, приходится читать по два раза. Дневник — самая кокетливая литературная форма. А Суворин кокетничает по-коровьему.

Дикий зверь должен быть диким, это не зверь, не волк, если, видя человека, начинает вилять хвостом.

<Запись на полях> «Скоп копить» собирать молоко (не продавать).

20 Марта. В дневнике Суворина нашел прямые слова о женщине в смысле стимула для мужского творчества. Очень занятно бывает читать такие «заключительные строки».

Сегодня буду сидеть на запоре, есть две опасности, одна — нашествие от Григорьева пьяниц во главе с Орешиным, другая — мистиков с вождем их Горским. И лучше уж пьяницы, только не мистики. Мне эти мистики телесно противны, как вспомнишь, ведь ни одного в жизни своей не видал телом свежего мистика: какая-то в них дряблость телесная и сырость духовная, полумонахи.

Поеду изучать непременно тока, мне это отлично годится и для заключительного звена «Ток»: Куст можжевельника: это значит 1) человек упал с высоты; 2) пробуждаясь, он замечает, что весь этот земной шар, даже черви живут, как и он, и те «боги», и ему хочется опять начать все по-новому и с самого начала, и если опять подниматься, то захватить с собой всю землю: все. Это присоединение к хору будет то же самое, как в роще по выходе из тюрьмы…

Надеюсь, что всю неделю эту (3-ю) — от 21-го до 28-го можно будет писать и есть на 4-й: 4-я — 5-я — 6–7-я — месяц; за эту неделю написать в отделку лист, всего будет лист 1½ — звено «Зеленая Дверь». Второе звено «Лейпциг» в общем, как «Тюрьма» (в заключение) предвосхитит «Ток», так и «Лейпциг» возьмет мотив «Петербурга». Сильное звено «Париж», вся высота, а «Петербург» — все падение. После написания «Зеленой Двери» надо создать такие же условия «лавинные», какими писалась «Зеленая Дверь».

В эту неделю, начиная со вторника, надо начинать ежедневную подготовку к путешествию: завтра до обеда сходить в музей к Розановой, в аптеку за медикаментами.

Помню, когда я в юности был просто диким охотником и не признавал никаких правил, у меня был своеобразный нравственный кодекс против правил, выработанных для охраны дичи. Меня возмущало, что правила вырабатываются для охраны животных, предназначенных для убийства. Мне представлялось, что убивать можно только в том случае, если это делается бессознательно и, что то же самое, по необходимости в борьбе за существование, для защиты своей жизни от голода или нападения. Но если сознательно воспитывать дичь для удовольствия ее убийства, то это безнравственно и потому, отдаваясь инстинкту охоты, я ненавидел и не признавал правила: без правил — можно, по правилам — нельзя. Бывает, думаешь, когда приходится стрелять в запрещенную тетеревиную матку: «ведь запрещается стрелять в матку, чтобы потом в новом году застрелить ее детей. Какая мерзость. Так лучше же я сейчас убью ее». (Мантейфель и ворона). Впоследствии выработалось у меня через охоту специальная способность воспринимать природу и описывать свои впечатления: для меня, как и для ученого-зоолога, охота стала главным образом в помощь работе, и я уже отношусь к правилам охоты, признавая их с точки зрения разума, но не сердца, как прежде. Однако теперь, когда я увидал в Зоопарке, что волки, встречая людей, виляют хвостами, сердце мое сжалось, и я вернулся к передумке об охоте со стороны сердца.

21 Марта. Весь день вчера просидел на запоре и так отсиделся: не захватили ни мистики, ни пьяницы. Мне кажется, я начинаю ненавидеть писателей, каких-то честолюбивых обезьян, и особенно тех, кто имеет успех в наше время. Успех в наше время почему-то особенно быстро отпечатлевается обезьяньим выражением. Самая умная и самая достойная из всех успевающих Ольга Форш, по-моему, со времени издания «Современников» получила малую, самую малую долю печати этой. А Разумник утратил печать совершенно и явно носит выражение воскресающего человека. Несомненно, и мой успех тоже дает эти обезьяньи черты и, вероятно, потому что я их очень чувствую — держусь пустынником: на людях не избежать. Боже мой, закутавшись вечером одеялом, ведь я способен улыбаться кому-то детской улыбкой, не шевеля своих толстых, покрытых конской щетиной щек. Но днем на людях как я могу улыбаться, не безобразя человека.

Встретил вчера Т. Вас. Розанову. Она мне нравится. Я ее причисляю к Берендееву царству.

Моя старая тоска («тоскливый невроз») начинается всегда под ложечкой, не раз я задумывался о близости этой боли к физической боли от желудка. Лет 20 тому назад случилось, эта тоска действительно перешла в настоящую физическую боль, хоть кричи. Я едва добрался до доктора, он прощупал живот, и оказалось, что причина боли под ложечкой — настоящая боль в области червеобразного отростка слепой кишки. Значит, все в слепой кишке, и, быть может, вся моя лирика исходит от слепой кишки.

Вчера был такой мороз, что, несмотря на солнечный день, только после обеда дорога стала рыжей. Сегодня с утра облачно, дорога припорошена, да и летит, кажется, и сейчас в 5 ч. д. пороша.

Ежедневно буду записывать о погоде, потому что наступает самое интересное время, самый любопытный вопрос: каким образом весна света перейдет в весну воды.

22 Марта. Оттепель. Мокрый снег.

Вчера пришла Т. В. Розанова в 7 в. и была до 1 ч. ночи. Я таких людей еще не встречал, в ней было мне то, чего я ожидаю себе найти в работе над детским рассказом. Это желанный человек, в свете лучей от которого насквозь все мои люди. Почему-то мне, прежде всего, пришла на память Дунечка, о которой с детства слышу: «святая». И что же? эта «святая» теперь на подножном корму у большевиков, которых ненавидит. И какой надрыв вся ее жизнь: все эти 30 лет учебы в деревенской школе ведь совершенно то же, что годы заключения В. Фигнер. Очень похоже. Ужасно, что ведь это лучшее революции!

Что особенно поразительно — это одни и те же переживания от «Лунных людей» Розанова вплоть до пренебрежения газетами: «я весь Шанхай и весь Китай и Англию — все узнаю не по радио, а по копеечке на булке: копейка прибавилась, копейка убавилась».