Автор неизвестен Биографии и мемуары - Знаменитые авантюристы XVIII века

У Чарторыжского он встретил много народа — все разных польских магнатов: епископа Красинского, коронного нотариуса Ржевуского, виленского губернатора Огинского, генерала Роникера и других. Через несколько минут после Казановы появился новый гость — очень красивый и статный мужчина. При входе его все встали. Хозяин представил вновь прибывшему Казанову, а затем, оборотясь к Казанове, важным и холодным тоном произнес:

— Это король.

Казанова в первое мгновение подумал было, «уж не хочет ли хозяин позабавиться на его счет!». Но он тотчас отбросил эту мысль, сделал два шага вперед и преклонил колено. Король милостиво подал ему руку. Потом он заговорил с ним, но Чарторыжский подал ему какое-то письмо, которое король тотчас же начал читать. Окончив чтение, он принялся расспрашивать Казанову о России, о царице, об ее придворных и, видимо, интересовался сообщаемыми Казановою подробностями.

Скоро доложили, что стол накрыт. Король не отпустил от себя Казанову; он продолжал беседовать с ним и посадил его около себя за столом. Он почти ничего не ел и все разговаривал с Казановою, который был чрезвычайно польщен тем, что вся компания польских сановников с сосредоточенным вниманием слушает его речи. После ужина король начал обсуждать все, что услышал от Казановы. Уходя, он сказал нашему герою, что очень рад будет видеть его у себя при дворе. Чарторыжский тотчас взял на себя представление его ко двору.

Король Станислав-Август был среднего роста; он не отличался красотою лица, но оно было у него очень выразительное и располагающее. Он был слегка близорук. В беседах он очень оживлялся и любил шутить.

Через несколько времени Казанова ужинал у некоей госпожи Шмидт, которую король поместил у себя во дворце. Эта дама предупредила его, что за ужином будет король. Станислав-Август в этот вечер по обыкновению был весел, остроумен; он навел разговор на древние классические анекдоты, причем все цитировал какие-то совершенно неизвестные Казанове латинские сборники. Казанова в этот вечер оказался страшно голоден; он ел за четверых, и так как рот у него был занят, то он мог принимать участие в беседе только односложными междометиями. Наконец разговор завертелся около Горация, любимого поэта Казановы, которого он знал чуть ли не всего наизусть. Один из гостей, аббат Гиджотти, заметил, что в сатире трудно соблюдать деликатность.

— Да, только эта трудность не существовала для Горация, — вступился Казанова. — Недаром же Гораций был любимцем императора Августа, бессмертного покровителя ученых, сумевшего побудить венценосцев следовать своему примеру; многие из них принимали его имя, хотя иногда, впрочем, в искаженном виде.

Король, который тоже принял это имя, т. е. присоединил его к своему собственному, насторожился при этих словах, даже стал серьезен и спросил:

— Кто же из венценосцев принял имя Августа, исказив его?

— Первый король Швеции, — ответил Казанова, — назывался Густав, а Густав — анаграмма Августа.

Каламбур показался забавным королю, он расхохотался и объявил, что этот анекдот стоит всех, какие в тот вечер были рассказаны. Потом он просил Казанову указать такое место у Горация, которое доказывало бы высказанное им мнение относительно удачного сочетания римским поэтом сатиры с вежливостью.

Казанова ответил, что может привести целый ряд таких мест, и тотчас припомнил одно из них «Coram rege sua de paupertate tacentes plus quam poscentes ferent», т. e. умалчивающие в присутствии своего короля о своей бедности получат больше, чем говорящие о ней.

Цитата была подобрана очень кстати и, конечно, не без умысла. Казанова вел себя хорошо в Варшаве, не кутил, не играл в большую игру. Но вертясь постоянно в кругу высшей аристократии, он должен был проявлять немало внешнего шика, и это ввело его в непосильные расходы. Он не только истратил все, что у него было, но успел уже и долгов наделать. Выстрел был направлен верно и ловко: на другой же день король при встрече тихонько всунул ему в руку тяжелый сверток и шепнул:

— Скажите спасибо Горацию, а меня не благодарите. В свертке оказались две сотни дукатов, и Казанова имел возможность расплатиться со своими кредиторами.

После того Казанова часто посещал короля, который, видимо, очень полюбил итальянца-краснобая и находил удовольствие в беседе с ним. Свое благоволение к нему он особенно наглядно показал после дуэли Казановы с Браницким. Эта дуэль является одним из крупнейших событий в бурной жизни нашего героя. Мы здесь подробно передадим всю эту историю по изложению самого Казановы.

Во время пребывания его в Варшаве туда приехала некая балерина Бинетти, соотечественница и добрая знакомая Казановы. Она очень скоро устроилась в Варшаве, найдя себе весьма высоких покровителей. Ее окружил целый рой поклонников, в числе которых особенно выдавались стольник Мошчинский и молодой уланский полковник, личный друг короля, граф Браницкий. Мало-помалу этот последний затмил других обожателей и остался если не единственным, то все же главным покровителем хорошенькой балерины.

В то время директором театра, где подвизалась Бинетти, был некто Томатис, тоже итальянец. У него была любовница, балерина Катаи, которая раньше царила на сцене, но с прибытием Бинетти отступила на задний план. Отсюда — вражда и цепь закулисных интриг между двумя балеринами и злополучным импресарио. Все это усугублялось еще тем, что молодой Браницкий далеко не проявлял себя верным вздыхателем одной только Бинетти: он не оставлял своим вниманием и Катаи.

Однажды, в конце февраля 1766 года, Браницкий забрался в уборную к Катаи. Та в это время одевалась, и у ней был Томатис. Граф начал довольно развязно ухаживать за балериною. Катаи, а с нею вместе и Томатис, пришли оба к убеждению, что граф поссорился с Бинетти. Это, конечно, льстило Катаи, она видела, что ее предпочли сопернице; поэтому она принимала ухаживания графа с благосклонностью. Наконец балерина переоделась и вышла из театра. Браницкий подал ей руку и провел до кареты. Катаи вошла в карету, Браницкий поместился рядом с нею и, оборотясь к опешившему Томатису, сказал ему, чтобы он садился в его экипаж и ехал вслед за ними. Импресарио был обижен такою бесцеремонностью: в его собственный экипаж, с его официальною любовницею садится ее обожатель, а ему велит ехать сзади! Он вежливо, но решительно попросил Браницкого выйти из кареты, а тот крикнул кучеру «пошел!». Не прошло полминуты, как недоразумение перешло в ссору, а ссора в скандал. Кончилось тем, что Браницкий вышел из кареты, но велел своему гайдуку ударить Томатиса, и холуй исполнил барский приказ с таким азартом, что Томатис чуть не потерял сознание.