Юрий Герт - Семейный архив

Надо было как-то существовать, я поступил в переплетную мастерскую. Я удивил всех искусством делать переплеты, мне положили 50 рублей в месяц. Но через месяц я объявил, что должен ехать за паспортом в Астрахань, паспорт хозяин требует... И с переплетной было покончено.

Я уже упоминал о брате и сестре, которым хотелось научиться переплетать книги, газету «Искра». Они были славные люди, он очень хорошо пел, особенно «Рябину», она пела тоже... Как-то раз я остался у них ночевать, мы засиделись допоздна, потом легли, я заснул. Вдруг слышу — громкий стук. Просыпаюсь, а они оба, брат и сестра, уже на ногах. В комнате — семь-восемь жандармов. Говорят — соскучились, решили посмотреть, как живете, разрешите у вас обыск сделать.

Начался обыск. Сестра вспомнила и говорит:

— Принеси «Бомбу»...

Жандармы переглянулись, всполошились...

Потом обратились ко мне:

— А вас, молодой человек, мы заберем с собой... Вы где живете?

— У бабушки.

— Ведите нас к ней.

И я повел. Водил-водил по всем улицам...

— Забыл адрес, — говорю.

— Забыл?.. Всыпать ему хорошенько — вспомнит!

— Можно и всыпать, — говорю. — Только ведь вы благодаря таким, как я, и живете, жалование получаете...

Меня отвели в участок. Там я увидел курсисток, студентов и, помимо них, множество всякого сброда. Мы дождались утра — в городе был повальный обыск — и нас отправили под конвоем в тюрьму.

Раньше я думал, что в тюрьме связь с внешним миром обрывается и время здесь течет томительно-однообразно. Я ошибался. На самом деле все обстояло иначе. Связь между тюрьмой и жизнью за ее стенами существовала самая прямая. И однообразия не было — не только часы, порой и минуты отличались друг от друга. Нас было человек 20—25, новичков. По двое — по трое нас разместили по камерам, то есть не то чтобы «разместили», а попросту втолкнули, так как камеры были маленькие, а в каждой сидело до сорока человек.

Внутренний порядок был таков. В семь утра — туалет. Открывают дверь камеры и кричат: «Выходи!» Все с нетерпением ждут этой минуты — и выбегают. В коридоре чище воздух, есть возможность пробежать саженей 50 до туалета — немножко размяться. Уборная сделана так, что одно очко приходится на 10 человек. То же самое — соски умывальников: один сосок на десятерых. При этом для утреннего туалета сразу выпускают не из одной камеры, а из двух — не сорок человек, а восемьдесят. И на все дается 10 минут... Те, кто сидит подолгу в тюрьме, наживали катар, они не могли управиться быстро, как другие, уборная для них бывала мукой...

Существуют обезьяны, которые не способны находиться больше одного дня в неволе, они разбивают голову о прутья клетки. Другое дело — человек, он приспосабливается... Однако за неделю до того, как меня сюда привели, двое заключенных проскочили в ламповое отделение, облили себя керосином и подожгли. Они сказали товарищам, что дальше так жить не могут и что их смерть — именно такая смерть — будет звать людей к борьбе. Начальство стремилось этот случай скрыть, но в городе о нем все-таки узнали.

Когда меня затолкали в камеру, вонища от мочи в воздухе была страшная. Заключенные требовал и, чтобы в камеру поставили парашу. Что такое параша? Это бочка ведер на 20, сверху доска, снизу скамейка. Перед парашей обычно стояла длинная очередь, а запах в камере был такой, что у новичка с непривычки слезы выступали на глазах.

Наступило время завтрака, в камеру внесли ушат с кипятком, это называлось «чаем». Черпали воду кружками, у кого-то имелись кусок хлеба, конфета — те ели, пили вприкуску. Спустя два часа после «чая» всех вели на прогулку, продолжалась она 15 минут. Мы шагали вокруг двора, на расстоянии метров двух друг от друга. Охрана покрикивала: «Держать интервал! Не разговаривать!»

Сколько было в тюрьме политических? Человек 600...

Часа через полтора после прогулки в камеру вносили ушат с вонючим мясом или с не менее вонючей рыбой, ставили на стол и все принимались за еду. Я заметил, что те, кто сидит давно, едят умело: загоняют ложку в самую гущу и ведут ею по дну, а потом осторожно вынимают. Но если они зачерпывают при этом несколько кусочков — им не сдобровать.

Вечером — ужин и прогулка, снова на 15 минут. На ночь выносили парашу, опорожняли. Появлялся надзиратель с дежурным, начинали перекличку. Чтобы досадить им, заключенные перебегали с места на место. За это нам обещали карцер. Карцер давали от двух до семи дней, без похлебки. Иногда наказывали всю камеру. Если на один день — не давали пищи в тот день вообще.

Когда в камеру поступал новенький, все радовались: мы узнавали новости, там, вне тюрьмы, жизнь шла своим чередом — это придавало ним бодрости. Бывали случаи, когда кого-нибудь уводили на допрос.

Но политические знали — для них допросы закончены, их ждет суд. Когда вызывали на допрос, на самом деле вызывали на суд. Обычно тот, кого уводили таким образом, в камеру не возвращался. Суд был тесно связан с администрацией тюрьмы, ее предупреждали заранее, что такого-то должны повесить.

Из нашей камеры нельзя было увидеть многого, но как увозили заключенных — это мы видели. На окнах у нас были решетки, потом их обнесли навесами. Кроме того объявили: в тех, кто подходит к окну, стрелять без предупреждения... Однажды часовой, желая выслужиться, действительно выстрелил в наше окно, правда, пуля никого не задела. Но мы начали колотить в двери, вызывать начальника тюрьмы. Он явился.

— Вы стреляете по людям!

— Есть приказ — не подходить к окнам!

— Но если бы кто-то подходил — его бы ранили!

Потребовали убрать часового. И его убрали.

Передачи получали не все. Но на деньги, переданные в контору, каждый имел право выписывать кое-какие продукты — колбасу, сахар и т.д. Одни пользовались только тюремным пайком, другие передачами и деньгами. Я тоже имел 10 рублей, на которые покупал продукты. Но я предложил всей камере жить по-товарищески, все передачи, а также паек (за свои деньги) делить между всеми поровну. Все согласились, староста распоряжался всеми продуктами. Но прошло полтора месяца и возникло недовольство. В особенности со стороны двух капитанов волжской флотилии: «Мы сидеть должны долго, а другие — нет». К тому времени мои деньги тоже иссякли, многие предлагали мне свою еду, но я отказывался ее брать. Приходилось туговато. Но я получил передачу от брата и сестры. Я этого не ожидал: ведь они были для меня просто знакомые... Потом я был вызван на свидание с девушкой, которая принесла мне передачу. Свидания происходили в тяжелых условиях: две решетки на расстоянии метра, множество народа, полно шпиков — и с нашей, и стой стороны. Какой мог быть разговор в подобных условиях? Стремились посмотреть, увидеть друг друга и только. Я просил славную эту девушку не приходить ко мне больше...