Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

незаживающей раной в советском обществе. В паспорте поэтов Слуцкого и Самойлова, журналиста Аграновского, многочисленных авангардных художников и литературных критиков, Ландау и других знаменитых ученых-физиков, не говоря уж о тысячах менее известных врачах, юристах, учителях и университетских преподавателях, в графе «национальность» значилось «еврей». У многих других из интеллигентского авангарда в этой же «пятой графе» стояло «русский», но один из их родителей был «еврейской национальности». В сознании этих людей антисемитские преследования вступали в непримиримый конфликт с марксистко-ленинскими идеями, заставляли ощущать себя «иными» и «чужими» по отношению к другим советским гражданам. В то же время для многих молодых русских, приехавших, как Солоухин, учиться в университеты из русской деревни и получивших пропуск в «советскую интеллигенцию», сталинские преследования евреев стали шансом для собственного продвижения и карьеры, выработали привычку воспринимать евреев как затаившееся меньшинство, скрывающее свои настоящие фамилии под славянскими псевдонимами и при этом отравляющее «национальный дух» русской культуры «коспомолитическими влияниями». Молодые выдвиженцы, отчасти под влиянием «стариков» – русских националистов – стали считать, что русский народ, православная церковь и русская культура были главными жертвами революции и что уничтожение крестьянской жизни было чудовищным преступлением против русской «нации». От этого ощущения был всего один шаг к тому, чтобы обвинить евреев в этой катастрофе[643].

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС И «ОТТЕПЕЛЬ»

В опубликованной в 1993 году на Западе книге «Эмиграция советских евреев и советская национальная политика» Виктор Заславский и Роберт Брим написали, что антисемитские настроения в СССР были «особенно сильны в среде так называемой творческой литературной и художественной интеллигенции, так как эта группа, с одной стороны, содержала квинтэссенцию национального духа, а с другой, высокую концентрацию обрусевших евреев»[644]. Эта книга одна из первых описала предпосылки возникновения новой еврейской идентичности в советском обществе, новый антисемитизм «снизу» и в конечном счете еврейскую эмиграцию в Израиль и на Запад. На самом деле антисемитизм и противостояние ему играли центральную роль в формировании и эволюции русской интеллигенции еще в XIX веке. Многие молодые и образованные евреи были, по словам одного из основоположников и лидеров воинствующего сионизма Владимира Жаботинского, «безумно, бесстыдно влюблены в русскую культуру». Но они ненавидели российское государство и отказывались мириться с социальной и экономической отсталостью России. Многие из тех, кто стремился вырваться из местечек черты оседлости, нашли себя в радикальном крыле интеллигентского сообщества России. Некоторые с головой кинулись в революционную подпольную деятельность. Другие, как отец Пастернака, посвятили себя делу «европеизации» русской культуры и искусства. Дискриминация евреев в царской России, изгнание евреев из Москвы, волны антисемитских погромов в еврейской черте оседлости на Украине и Бессарабии, видная роль евреев, порвавших с религиозными традициями кагалов (штетлов) и вступивших в российское революционное движение, наконец, отвращение прогрессивной части интеллигенции к «реакционным» проявлениям государственного и низового «черносотенного» этнонационализма – все эти факторы подпитывали филосемитизм в среде русских писателей, художников, ученых, интеллектуалов и студентов. В леволиберальных и социалистических кругах антисемитов презирали и подвергали остракизму. В то же время успехи модернизации и либерализма подпитывали антисемитизм другой части образованного российского общества, его националистического фланга. Не только в среде высшей аристократии, в дворянстве и купечестве, но и среди писателей, юристов и журналистов зрела реакция на рост и активность евреев в профессиональных слоях общества. Националисты в России, так же как и во Франции и некоторых других странах Европы, опасались, что в модернизирующемся обществе русские окажутся в заведомо проигрышном положении по сравнению с евреями[645].

Евреи неоспоримо сыграли выдающуюся роль в русской революции и в становлении большевистского режима. На этом играли антисемиты, которых было немало на стороне белых. В 1920-е годы многие образованные евреи, выходцы из западных окраин бывшей империи, с энтузиазмом встали под знамена Коминтерна. Они говорили на нескольких языках и быстро заполнили государственные, а также околовластные идейно-пропагандистские структуры. За ними потянулись целые семьи из местечек в черте оседлости. Люди из Киева, Житомира, Винницы, Одессы переезжали в Москву и Ленинград, заселяли Арбат и другие традиционные места проживания дореволюционной интеллигенции. Евреи стали неотъемлемой и важной частью послереволюционного плавильного котла, в котором росли многие «дети Живаго»[646]. Массовая миграция евреев вызвала очередную вспышку низового антисемитизма, но в 1920-е годы – в отличие от 1940-х – советские органы вели с этими настроениями непримиримую борьбу. Нацистский геноцид евреев на оккупированных советских территориях обострил еврейский вопрос. В 1941–1942 годах советская печать писала о зверствах, чинимых немцами против евреев, и даже Сталин говорил в декабре 1941 года о «еврейских погромах». Свидетельства кровавых бесчинств нацистов направлялись в Еврейский антифашистский комитет (ЕАК), действующий при Совинформбюро как один из инструментов международной пропаганды Кремля. В ЕАК была создана комиссия для сбора информации об уничтожении евреев на советской территории и публикации «Черной книги» об этих преступлениях. Это был большой коллективный проект, которым руководил Илья Эренбург и в котором приняли участие многие писатели, в том числе друг Пастернака Всеволод Иванов, Василий Гроссман, Лидия Сейфуллина, Маргарита Алигер, Виктор Шкловский и Вениамин Каверин. В 1944–1945 годах ЕАК с одобрения советского правительства договорился о публикации «Черной книги» на английском языке в США. Была также версия на идише, публиковавшаяся с продолжением в советской газете «Дер Эмес» («Правда»)[647].

Между тем волны антисемитизма поднимались все выше, прежде всего в тылу, среди эвакуированных, в переполненных коммуналках и в культурно-профессиональной среде[648]. Составители «Черной книги» постепенно стали понимать, что советские власти не хотят признавать Холокост и настаивают на том, что жертвы среди евреев следует считать частью общей трагедии советского народа. Сталин о проекте «Черной книги» ни разу не обмолвился. В 1947 году, когда Советский Союз неожиданно поддержал в ООН идею создания независимого еврейского государства в Палестине, руководство ЕАК обратилось в Кремль с предложением опубликовать «Черную книгу» на русском и других языках народов СССР. В ответ была спущена команда закрыть проект. В 1948 году глава ЕАК театральный режиссер Соломон Михоэлс был убит по приказу Сталина. Для вождя евреи стали потенциальной «пятой колонной» в начинавшейся холодной войне. Он пришел в ярость, когда узнал, что многие советские евреи были воодушевлены возникновением Израиля – еврейского государства. Сталин распустил ЕАК, а его лидеры, группа писавших на идише писателей, поэтов и интеллектуалов, были арестованы и почти все казнены. При этом немало пропагандистов еврейского происхождения уцелело и было мобилизовано на борьбу с «сионистской опасностью». Самым видным из них был Эренбург[649].

Судьба «Черной книги» и рост государственного антисемитизма в СССР нанесли чудовищный удар по коммунистическому интернационализму и романтизму