Михаил Филиппов - Осажденный Севастополь

Граф Татищев даже покраснел при воспоминании о своей неловкости.

XXXVI

Еще с утра того же дня у подъезда красивого, но небольшого дома, именуемого Екатерининским дворцом, где жил князь Меншиков, постоянно являлись то моряки, то казаки, приезжавшие с аванпостов. Утром князь поручил Панаеву съездить в госпиталь и посмотреть на Жолобова и Сколкова, пострадавших в Алминском бою.

Панаев не был трусом, но, войдя в палату, где лежал Жолобов, почувствовал, что у него подкашиваются ноги и холодный пот выступает на всем теле. Кроме Жолобова здесь было еще несколько раненых офицеров. Жолобов лежал под одеялом, его ампутированной ноги не было видно, и вообще он выглядел довольно хорошо, только лицо его было необыкновенно бледно.

Он улыбнулся и слабо протянул руку Панаеву.

— Ну что, как вы себя чувствуете? — спросил Панаев, не зная, что сказать.

— Ничего… Довольно сносно… Глупая штука, в мои лета без ноги остаться! Ну да Бог с ним… Вот что, голубчик Панаев, отыщите, пожалуйста, у меня между вещами карты и книги князя. Я всегда аккуратен и не хотел бы, чтобы из книг князя что-нибудь пропало. Здесь со мною есть две или три, да читать как-то не хочется… Скверное состояние духа, особенно же раздражает, когда слышишь крики и стоны других… Кажется, что снова тебе делают операцию… А моя рана как будто заживает. Вот Сколкову руку оторвало — это, кажется, еще хуже моего, не помню, чуть ли не правую.

— Я сейчас иду к нему, — сказал Панаев. — Светлейший просил узнать все подробно. Он хотел здесь быть сам, да пропасть дел, ни минуты покоя, а этот Кирьяков, по обыкновению, делает князю неприятности… Книги князя я отыщу и доставлю в сохранности.

— Пожалуйста, голубчик. Идите к Сколкову, думаю, он также ждет не дождется, чтобы кто-нибудь посетил его… Опять начинает жечь. Проклятая рана! Фельдшер! Да где они все, черт возьми!

Панаев кликнул фельдшера, выругав его за медленность, простился с Жолобовым и, отыскав одного из врачей, спросил, скоро ли надеются поправить Жолобова?

— Появились признаки гангрены, должно быть, умрет, — сказал врач, пожимая плечами.

Панаев отправился к Сколкову. Тот выглядел совсем молодцом и даже шутил, называя себя русским лордом Рагланом, так как подобно ему был без одной руки.

Вид раны, жирный запах крови и бред раненых — все это произвело такое впечатление на Панаева, что, выйдя из госпиталя на свежий воздух, он почувствовал себя как бы в раю.

Возвратившись во дворец, Панаев в дверях встретился с выходящим оттуда Нахимовым, который, добродушно улыбнувшись, первый поклонился ему. Нахимов только что перед тем был у князя, который призвал его к себе с целью поручить ему оборону Южной стороны. Корнилову князь поручил Северную сторону.

— Не могу-с, — сказал Нахимов, выслушав князя. — Как вам угодно, не могу-с. Я в пехоте еще не служил-с.

Князь Меншиков был неприятно изумлен этими словами. Он знал по слухам, что Нахимов не поддержал предложения Корнилова выйти в море, но подумал, что, вероятно, Нахимов испугался мысли о затоплении кораблей и поэтому изменил свой взгляд.

— Что означают ваши слова, Павел Степанович? Неужели вы разделяете мнение Корнилова, который из одного упрямства всегда не соглашается со мною? — спросил Меншиков.

— Нет, не могу-с. Готов служить на суше хоть наряду с простыми матросами, а быть генералом на сухом пути не берусь. Я по пехотной части, правду сказать, ровно ничего не смыслю… Рядовым служить могу-с.

— Павел Степанович, я этих слов не принимаю за серьезный отказ, сказал Меншиков. — Надеюсь, что вы исполните возложенное на вас поручение.

— Как угодно-с… — повторил Нахимов, но Меншиков заявил решительно, что не хочет слышать никаких возражений.

Таким образом, Нахимов волей-неволей вынужден был принять начальство над гарнизоном Южной стороны.

Настало утро 11 сентября.

Осужденные на смерть корабли и фрегаты стояли на своих местах с отвязанными парусами. Несмотря на раннюю пору, на обоих берегах рейда собрались значительные толпы зрителей. Еще с вечера экипажи кораблей съехали на берег. На Северной и на Графской много было баб, торговок и матросских жен; последние плакали и причитали, как будто на похоронах. На Графской было также несколько дам и девиц в ярких шляпках и бурнусах. Леля под руку с графом Татищевым стояла в передних рядах толпы. В другое время зрелище поглотило бы все ее внимание, но теперь она была занята главным образом тою мыслью, что ее сегодняшняя прогулка с графом является до некоторой степени вызовом, брошенным в лицо многим севастопольским дамам и девицам, имевшим виды на богатого, молодого и красивого графа.

"Пускай смотрят на нас и завидуют", — думала Леля, втайне торжествуя и нимало не думая о том, насколько эта утренняя прогулка вдвоем по главной улице Севастополя может повредить ее репутации.

Но вот на палубах кораблей засуетились матросы, забегали корабельные плотники с топорами и с пилами. Стали подпиливать мачты, рубить отверстия в подводных частях кораблей. Угрюмо глядели на это зрелище стоявшие на берегу и на палубах других кораблей матросы.

Но вот зашатался один из кораблей и довольно быстро погрузился в воду, с шумом вспенивая волны и оставляя на поверхности воды обломки мачт. Затем другой, третий…

Вскоре четыре корабля и один фрегат исчезли в морской пучине. К восьми часам утра погрузился еще один фрегат; но корабль "Три святителя" все еще держался. Вода лилась потоками из отверстий, а он все стоял на месте. Более трех часов с ним бились — все было напрасно.

В толпе слышался глухой ропот.

— Хоть один бы оставить! Жить ему хочется, ребята.

— Икону-то чудотворную забыли! Взять икону, сейчас ко дну пойдет! толковали матросы.

— Боевой смерти просит! — говорили офицеры.

Один из матросов вызвался достать чудотворную икону, о которой действительно второпях позабыли. Каюта, где размещалась церковь, была уже полна воды, но матрос все же достал икону. К этому времени корабль начал погружаться, но весьма медленно, так что с берега едва можно было заметить. Наконец было приказано потопить корабль ядрами. Командиру парохода "Громоносец" выпала на долю эта задача.

— Несчастный корабль! — говорили в публике, сочувствуя этой полосатой громаде, как живому существу. Многие плакали.

С парохода раздался выстрел, другой, третий. Ядра, пущенные на расстоянии меньше чем картечного выстрела, производили в подводной части корабля страшные опустошения. Наконец около часа пополудни корабль "Три святителя" зашатался, волны расступились, запенились и покрыли его. На воде плавали только черные щепы.