Иван Лаптев - Власть без славы

— А что, председатель у себя? — спросил я дежурного офицера.

— Да он уж очень давно у себя, — ответил тот.

Тогда я и не подумал даже, что за этим осторожным ответом кроется не смысл «приехал рано», а смысл «провел здесь вчерашний вечер, ночь и сейчас уже принимает посетителей». Против обыкновения, я не заглянул в приемную Лукьянова, чтобы поздороваться с дежурными помощниками, а быстро прошел к себе, досадуя: надо же, давно приехал, мог бы и в машину позвонить, если не на дачу, хотя бы сказать, в чем дело.

В кабинете надрывались телефоны. Времени было 8 часов 45 минут. Первой я снял трубку телефона закрытой междугородной правительственной связи, известной как «ВЧ» — весьма чрезвычайно. Звонок был с какого-то командного пункта Тихоокеанского флота, звонил прорвавшийся туда Борис Резник, корреспондент газеты «Известия», ныне депутат Государственной Думы.

— Иван Дмитриевич, что происходит?

— Антиконституционный переворот, Боря, путч! Только это и могу тебе сказать, понял?

Не успел положить трубку — звонок с еще одного флота, теперь Черноморского. У телефона народный депутат от севастопольского территориального округа Виктор Ноздря. Тот же вопрос, тот же ответ.

Не могу сказать, сколько было звонков в то утро от народных депутатов, находящихся в своих округах. К ним, прежде всего, обращались люди, спрашивая, что бы это значило? А ответов у них не было. Многие хотели немедленно лететь в Москву, я просил их подождать хотя бы до вечера, так как не знал, дадут ли им вылететь и долететь. Кабинет постепенно наполнялся людьми, многие депутаты-москвичи оказались в Кремле почти одновременно со мной. Внезапно зазвонил городской телефон, номер которого знали всего пять-шесть человек. Говорил А. Н. Яковлев:

— Иван, за мной уже приехали. Две машины стоят внизу. В квартиру пока не поднимались.

— Не выходи никуда, Александр Николаевич. Информации у меня пока никакой. Сейчас буду искать Примакова, Вольского и Бакатина, остальные члены Совета Безопасности, по-моему, в отпуске. Потом созвонимся.

Примакова на месте не оказалось. С Вольским и Бакатиным удалось созвониться сразу. На мой вопрос о здоровье Горбачева Аркадий Иванович отреагировал необычно резко:

— Брехня это, Ваня! Я только вчера днем с ним разговаривал, он был в полном порядке. Эти идиоты ничего более убедительного придумать не могли. Да от идиотов и ждать нечего, — и кое-что добавил еще.

В. В. Бакатин был явно взволнован, но говорил спокойно:

— Мы с ним каждый день созваниваемся, даже намека никакого не было. Говорил, правда, что спина чуть побаливает, старый радикулит, но не больше. А это просто афера. Да ты спроси у Ревенко, он вчера из Фороса приехал.

Я разыскал Григория Ивановича Ревенко, тогда советника Горбачева, а после путча — руководителя его аппарата, сменившего на этом посту В. И. Болдина. Ревенко подтвердил, что Горбачев еще вчера был вполне здоров.

Народные депутаты, собравшиеся в кабинете, слушали эти разговоры, совещались и все активнее начинали требовать немедленного созыва сессии Верховного Совета СССР, а затем и съезда.

В половине одиннадцатого проснулся телефон прямой связи — Лукьянов:

— Ты извини, что я тебя с утра принять не мог, тут, понимаешь, много народу сразу пошло.

— Погоди! — перебил я довольно резко. — Скажи, что с Горбачевым? Что вы задумали?

— А я тут ни при чем. Вообще не понимаю, зачем они мое Заявление пристегнули к своим документам, я вообще его еще в отпуске писал.

— А что с Горбачевым?

— С Горбачевым плохо. Лежит, говорят, ни на что не реагирует. Вчера к нему летали…

— Пусть не вешают тебе лапшу на уши! — заорал я к удивлению собравшихся. — Я только что разговаривал с Вольским, с Бакатиным, с Ревенко — все они еще вчера общались с президентом. Никакой болезни у него нет, чуть спина побаливает и только! Давай срочно собирать сессию.

— Ну, не знаю, не знаю. Про Горбачева я, конечно, выясню и, если что не так, все сделаю, ты же понимаешь. А сессию мы можем созвать только по регламенту, через семь дней, двадцать шестого. Я уже распорядился ее готовить, документы тебе скоро принесут.

Он положил трубку.

С этого момента я стал направлять депутатов в «Белый дом». Приходили и союзные, и российские депутаты, я рекомендовал им идти в здание Верховного Совета РСФСР. Некоторые за день успевали побывать там по 2–3 раза, возвращались и рассказывали о происходящем на улицах. Тревога и растерянность нарастали.

После двенадцати часов пришел Р. Н. Нишанов, он отдыхал в Крыму, в санатории «Южный» и только что прилетел в Москву:

— Слушай, что происходит? Кто тут командует?

В ответ я стал расспрашивать, видел ли он Горбачева, что знает о его состоянии.

— Нет, видеть не видел, но дважды разговаривал с ним по телефону. А состояние — так в «Южном» же его помощники живут. Они к нему каждый день ездили. Шаха (так мы между собой называли Г. Х. Шахназарова) я вчера видел, он ни о чем таком даже не заикнулся.

Рафик Нишанович, которого многие воспринимали как фигуру несколько комическую, как «личный рафик Михаила Сергеевича», на самом деле обладал очень острым умом и большим политическим опытом. Считалось в свое время, что он — самый перспективный секретарь ЦК Компартии Узбекистана. Видимо, это и сослужило ему плохую службу. У него начались конфликты с всесильным тогда первым секретарем ЦК КП республики, кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС Шарафом Рашидовым. В результате Нишанов отправился послом в Пакистан и более чем на десять лет исчез с политической сцены Советского Союза. Только Горбачев отозвал его с дипломатической работы и рекомендовал на пост первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана. Но он же «сдернул» Нишанова с этого поста, едва тот установил мало-мальский контроль над республикой, и рекомендовал Председателем Совета Национальностей Верховного Совета СССР.

Мы сразу же решили идти к Лукьянову и требовать срочного созыва сессии Верховного Совета.

Лукьянов встретил нас приветливо и даже вроде бы весело:

— Авантюра это, то, что они затеяли. Авантюра! Конечно, сессию надо срочно созывать. Но обстановка сложная, сами понимаете. Поэтому будем действовать точно по регламенту. Самый ближайший срок — 26 августа. Я дал распоряжение Рубцову, он уже все готовит для сессии.

Мы ушли от Лукьянова, как уходили всегда — все нормально, ситуация контролируется, работаем по закону.

Это был день кошмаров.

Наша с Нишановым беда, до сих пор не понятая, заключалась в простой ситуации: в отсутствие Председателя Верховного Совета председатели палат имели право созвать сессию своим совместным решением. Если же председатель был на месте, мы превращались в статистов. И вовсе не потому, что так было записано в регламентах. Но, прежде всего, потому, что чиновничий аппарат Верховного Совета в таких случаях как бы растворялся в атмосфере — никого не было, никто ничего не знал, телефоны умолкали, люди оказывались больными и т. п. Если уж сам Верховный Совет называли «лукьяновским», то его аппарат был таковым без всяких кавычек и оговорок. Выросший в этом аппарате, поднявшийся с должности мелкого клерка до главы законодательной власти страны, обладавший отличной памятью, Лукьянов держал в своей голове буквально досье на каждого из тысячи двухсот работников аппарата — от заведующих отделами до уборщиц, и отладил такую систему управления, что знал, как мне кажется, не только о деятельности каждого сотрудника, но и о его мыслях. А возможно так и было.