Лэнс Армстронг - Не только о велоспорте: мое возвращение к жизни

Посвятить себя чему-нибудь меньшему, чем повторению успеха в «Туре», было бы равносильно капитуляции. Выступление на бис не обещало быть легким, но именно этим мне и нравилась такая попытка. С момента победы в 1999 году в моей жизни появилось больше забот и обязанностей, и все они только радовали. Я стал молодым отцом, а на фронте борьбы с раком вел себя активно, как никогда. Кроме того, у меня появились новые рекламные и корпоративные обязанности, особенно по отношению к тем спонсорам, которые меня поддержали. Некоторые пессимисты посчитали, что я буду слишком занят или недостаточно силен, чтобы выиграть самую трудную гонку в мире второй раз подряд. Но больше всего в жизни я ненавижу слышать, что я чего-то не могу. Говорить такое мне — это самый лучший способ заставить меня этого добиться.

Во всех прогнозных дискуссиях на тему «Тура-2000» я фигурировал в качестве счастливчика, перевернутой страницы истории, героя сентиментальной сказки о чудесном избавлении от рака, первого американца, которому удалось выиграть «Тур» на американском велосипеде и в составе американской команды.

Они прочили победу кому угодно. Они называли имена выдающихся гонщиков, пропустивших «Тур-1999»: немца Яна Ульриха, который в то время залечивал травмы, и чемпиона мира итальянца Марко Пантани, который на время покинул спорт из-за допингового скандала. Называли чрезвычайно опасного горняка француза Ришара Виранка, Абрахама Олано и Александра Цулле. Если мое имя и упоминалось, то только в связи с Пантани, Ульрихом и тем фактом, что я не смог бы выиграть «Тур», если бы они в нем участвовали. Но теперь мы все, здоровые и в хорошей форме, собирались участвовать в «Туре 2000», и это событие обещало стать самой жаркой гонкой десятилетия. На этот раз все — все самые сильные мои конкуренты — выстроятся на линии старта.

Единственными, кто действительно верил в то, что у меня есть шансы, были мои товарищи по команде «U. S. Postal», но и они сомневались, смогу ли я защитить титул после весеннего падения, одного из самых эффектных за всю мою карьеру. Мы снова использовали методику тренировочных сборов и провели две полные недели в апреле и мае, тренируясь всей командой на французских пиках и изучая маршруты, по которым предстояло ехать.

Пятого мая мы отправились на очередную изнурительную тренировку в Пиренеи. Мы практиковались на горе Отакам — самом тяжелом подъеме на трассе «Тура-2000». Было очень жарко, и поэтому на пути к вершине я снял шлем и передал его помощнику команды, ехавшему в машине сопровождения. Когда мы начали скоростной спуск, я попросту забыл взять шлем обратно.

Внезапно мое переднее колесо наскочило на камень, и шина сразу же лопнула. Руль вырвался из рук. Дорога была узкой, велосипеду некуда былоnдеваться, и он въехал в подпорную стенку. Я врезался в стену головой. Свет, казалось, взорвался и померк.

Рядом со стеной на зеленой траве стоял стол для пикника. За столом сидели двое туристов из Французской Канады, муж и жена, которые, по милости судьбы, оказались врачами. Я врезался в стену меньше чем в 3 метрах от них.

Лежа под стеной, я быстро проверил руки и ноги, чтобы убедиться, что ничего не сломал, и понял, что у меня ничего особенно не болит — за исключением головы. В ушах звенело, но все же я смог расслышать, как врачи говорили мне не вставать. Вся правая сторона лица уже начала распухать. Пока я лежал, Йохан вызывал по мобильнику «скорую», а врачи прикладывали к моей голове лед. После того как Йохан сделал звонок, джентльмен из Французской Канады сообщил ему, что мне невероятно повезло.

— Судя по звуку удара головы о стену, я был абсолютно уверен, что, подойдя сюда, увижу труп, — сказал он.

Когда я услышал его слова, мне стало дурно. Наконец прибыли парамедики. Они ощупали меня с головы до ног и сказали, что меня нужно отвезти в Лурд на обследование. Машина «скорой помощи» доставила меня в больницу, где я провел ночь. Затем я вернулся домой в Ниццу, чтобы пару недель отлежаться. Я валялся на диване с огромным синяком под глазом и ждал, когда моя голова уменьшится до нормальных размеров. Кик меня, nконечно, жалела, но ей совсем не понравилась моя ребяческая выходка со шлемом. «Я же кошка, — попробовал отшутиться я. — Это была моя вторая жизнь».

Месяцем позже я вернулся на Отакам один (если не считать Йохана), чтобы закончить пробный заезд. Ситуация была потенциально опасной, и я хотел избавиться от любой нерешительности, которую мог почувствовать на месте падения. День был холодным и дождливым, и мне пришлось четыре часа изо всех сил крутить педали, чтобы добраться до вершины. Йохан остановил машину рядом со мной и протянул мне свитер и горячий шоколад.

— Отличная работа. А теперь можешь согреться, — сказал он. Но я посчитал, что делать это еще рано.

— Мне кажется, я не совсем понял подъем, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду?

Я хотел сказать, что не полностью его освоил; у меня не было уверенности в том, что я смогу достаточно успешно с ним справиться. Это был волнообразный подъем, некоторые отрезки которого были намного круче других. Чтобы полностью понять его, нужно выяснить, где тебе придется больше всего помучиться, чтобы заранее собраться с духом; где можно будет немного отдохнуть и где лучше всего атаковать.

— Что ты собираешься сделать? — спросил Йохан.

— Собираюсь пройти его еще раз, — ответил я.

Так я и поступил. Мы спустились вниз, и я еще раз прошел весь подъем — еще четыре часа изматывающей работы. Я совершенно уверен, что оказался единственным дураком на свете, который пожелал заехать на эту гору в такую погоду — причем не один раз, а два. Но именно в этом и заключался весь смысл моего поступка.

По большому счету, дело было вовсе не в травме. Через несколько дней я уже снова начал тренироваться и вскоре чувствовал себя очень даже неплохо. Больше всего я боялся, что могу слишком рано выложиться и тогда у меня не останется достаточно сил, чтобы достойно закончить «Тур».

За время «Тура-2000» нам предстояло объехать границы Франции против часовой стрелки и выдержать несколько из самых трудных этапов, на которых кому-либо из нас когда-либо доводилось ехать. Мы должны были стартовать в «Футюроскопе» с разделки длиной чуть больше 16 километров. Дальше шла серия равнинных этапов, где опять будут доминировать спринтеры, и лишь потом — во всяком случае, для меня — должна была начаться настоящая борьба, когда на десятом этапе нам предстояло приступить к штурму Пиренеев.

Прибытие в «Футюроскоп» было связано со странными ощущениями. Казалось, что я побывал там всего несколько дней назад, хотя прошел уже целый год. Было похоже, что время обратилось вспять, и ощущение дежавю усиливалось тем, что мы остановились в той же самой гостинице, где нас разместили годом раньше. С одной стороны, это вселяло надежду: я почувствовал себя так, словно знаю, как выиграть «Тур де Франс». Мои товарищи по команде испытывали то же самое; большинство из нас уже четвертый год выступали за «U. S. Postal», и если вначале у нас не было ничего, кроме пары разбитых трейлеров, то теперь в нашем распоряжении находился целый караван грузовиков и автобусов, набитых всем, что способствует хорошему настроению.