Эммануил Казакевич - Весна на Одере

Высокая папаха генерала, приветливое лицо полковника Плотникова и стройная фигурка Вики проплыли мимо.

- Вольно, - сказал Чохов.

Через некоторое время к нему подъехал на своей караковой лошадке майор Мигаев. С минуту он ехал молча рядом с Чоховым, потом сказал:

- Так, значит. Ты представлен к ордену Отечественной войны первой степени за альтдаммские бои. Два ордена в месяц. Не так плохо, а?

- Да, - сказал Чохов.

- И твои солдаты представлены тоже, некоторые посмертно. Смотри, держись хорошо, мы на тебя здорово надеемся.

Он смотрел на Чохова, ожидая ответа. Наконец Чохов произнес:

- Спасибо. Постараюсь.

Мигаев отъехал страшно довольный и думал, хитро ухмыляясь себе под нос: "Ах ты, паршивый мальчишка! Заговорил, выдавил из себя два слова все-таки..." И, оглянувшись на Чохова, подумал: "Бедняга".

На третий день рано утром часть проходила по дороге в шести километрах западнее местопребывания Маргареты Реен. Чохов все время тревожно поглядывал на карту и, наконец, решился. Конечно, это было явным нарушением дисциплины. "В последний раз", - думал Чохов, беспокойно оглядываясь на своих солдат и издали следя за караковой лошадкой Героя Советского Союза. На привале он вызвал к себе старшину и сказал:

- Отлучусь на два часа. Если спросят...

Годунов успокоительно улыбнулся:

- Порядок! Остановились, дескать, коня поить...

Старшина был парень дошлый.

Чохов пришпорил коня и поскакал по проселку. Вскоре он выехал на параллельную дорогу, по которой проходила другая дивизия. Полковник с перевязанной рукой, в зеленой пограничной фуражке, стоял возле машины, пропуская, как и генерал Середа, свои части. Проследовал понтонный батальон, потом самоходная артиллерия. Когда движение на минуту прекратилось, Чохов проскочил через дорогу и опять поскакал по проселку.

В лесу было прохладно и пустынно. И только на одной из просек Чохов увидел двух медленно бредущих мужчин: одного большого, плешивого, другого худого, с женским платком на голове и в черной шляпе поверх платка. То были, видимо, поляки, во всяком случае, у них на лацканах пальто болтались бело-красные лоскутки, и тот, что в платке, завидев Чохова, поклонился ему и сказал:

- Дзенкуемы за вызволенне...*

_______________

* Благодарим за освобождение... (польск.)

Двое медленно поплелись к югу, а Чохов поскакал дальше. Выехав на опушку леса, он увидел перед собой ту самую деревню. Он пришпорил коня. Солнце поднялось довольно высоко, и длинные бледные тени деревьев ложились на молодую траву.

Помещичий двор дымился. Дом был сожжен почти дотла. Во дворе по-прежнему стоял "Мерседес-Бенц" с деревянным дышлом. Чоховской кареты не было.

Чохов подошел к деревянному бараку, где жили иностранцы. Барак был пуст. Деревянные топчаны с соломенными матрацами из мешковины стояли у стен. В каморке, где раньше жили Маргарета и ее подруга-француженка, на стене висела запыленная литография.

- Ушли, - сказал Чохов.

Он вышел из барака и остановился во дворе.

"Зря спалили, - подумал он, поглядев на дымящиеся развалины некогда красивого помещичьего дома. - Тут можно было бы клуб устроить или избу-читальню..."

Он отвязал коня, сел в седло и медленно поехал обратно догонять свою роту. На большой дороге с севера на юг прошли подводы с галдящими иностранцами, но это были другие, не те. Потом стало совсем тихо, и только откуда-то издали доносилось пыхтение автомашин:

- Все идут домой, - сказал Чохов, обращаясь к своему коню, который в ответ повел ушами, - поедем и мы скоро. Да, скоро мы поедем домой, к себе. Дело сделали, освободили всех, кого нужно было. Навели порядочек...

Конь прислушивался одним ухом к словам седока. Чохов давно уже не был в одиночестве, пожалуй, все годы войны. Теперь он был совсем один, и он думал вслух. Конь слушал и поводил ушами.

- Да, - сказал Чохов, - вот что мы сделали. Обо всех позаботились... Подожди, побьем сволочей - и тоже домой.

Солнце начинало припекать. Было тихо. Чохов увидал невдалеке деревню с озерцем и, вспомнив слова Годунова, решил действительно напоить коня. Он спешился и повел коня на поводу к воде.

У озера сидели солдаты. Они ели консервы большими ложками из банок строго по очереди, зачерпывая не слишком много, но и не очень мало, - и внимательно слушали рыжеусого солдата, сидевшего посредине на немецком снарядном ящике.

В рассказчике Чохов сразу же узнал рыжеусого сибиряка, своего попутчика по карете.

- ...А ездил он, однако, Илья Муромец, - рассказывал сибиряк, ухмыляясь себе в усы, - как наш автомобиль: ехал три часа - проехал триста верст! И вот, когда увидел того разбойника и тую кровать, возьмет и как шмякнет разбойника об кровать... Перевернулась, сказывают, кровать, и провалился разбойничек в глубокий погреб. Тогда наш Илья с крюков-замков дверь в погреб сорвал и выпустил на свет божий сорок могучих богатырей. И говорит им, однако, Илья: расходись, ребята, по своим родным местам и молите бога за Илью Муромца. Кабы не я, Илья, крышка вам всем! Вот какие дела. Это мне еще бабушка рассказывала...

Тут раздалась команда:

- Становись!

Солдаты засуетились, все-таки выбрали ложками последние остатки из банок, быстро разобрали винтовки и побежали строиться. В этот момент рыжеусый узнал Чохова и обрадованно крикнул:

- Здравия желаем, товарищ капитан! Признаете?

- Узнал, - сказал Чохов.

- Однако на Берлин?

- На Берлин, - сказал Чохов.

Солдаты тронулись в путь. С севера, с Балтийского моря, дул попутный солдатам ветер, и плащ-палатки на них трещали, как паруса. А на деревенских окнах подрагивали белые флаги.

Ч а с т ь т р е т ь я

НА БЕРЛИНСКОМ НАПРАВЛЕНИИ

I

Наступила весна, но люди были слишком заняты своим делом, чтобы замечать ее, как обычно. Конечно, солдаты радовались теплу, но им казалось, что тепло исходит совсем не от солнца, а деревья зеленеют не от апрельских соков, бурлящих в обновленной почве.

Если солдаты и думали о весне и говорили о ней, то только в связи с домом, с родиной. "Там уже пашут", - говорили вчерашние колхозники. "Скворешни там уже ждут гостей", - говорили вчерашние мальчики.

Здесь, на чужой стороне, весны не было, была близкая победа, и казалось вполне естественным, что она приходит в сопровождении солнечного света и радостного гомона птиц.

Так ощущали солдаты эту весну на Одере, весну сорок пятого года.

Начали цвести сады. Соловьи заливались в рощах. Днем на Одере царила почти деревенская тишина. Над болотами низко летали вальдшнепы. Горланили петухи в приодерских деревнях, лениво хлопая крыльями. Зато ночью всюду кипела лихорадочная работа, скрытная, кропотливая, таинственная. Темнота чужеземной ночи вздыхала, тихонько поругивалась на чистом русском языке, ухала по-бурлацки: то работали саперы, сооружая детали огромных переправ; то устраивались на недолгое жительство подошедшие части, маскировались ветками вновь прибывшие артиллерийские стволы небывалых калибров, сгружались ящики с патронами.