Туре Гамсун - Спустя вечность

Я не имел ничего против поездки в Германию, где к тому же мог повидать сестру и зятя, живших в стариной крестьянской усадьбе в Шлезвиг-Гольштейне, — мой зять был практически отстранен от работы в кино, потому что критически относился к нацизму и был в плохих отношениях с Геббельсом. Однако Рихард Шнайдер-Эденкобен приходился двоюродным братом министру юстиции д-ру Гансу Франку, которого Гитлер назначил генерал-губернатором Польши. По политическим и личным причинам между кузенами не было дружеских отношений, но из-за родства с Франком — как никак, а родство существовало, — Геббельс опасался предпринимать резкие шаги.

Такова была идиллия, когда я приземлился в Темпельхофе, где меня встретил молодой человек по фамилии Гилен, который одно время служил в рейхскомиссариате в Осло. Он отвез меня в фешенебельный отель «Адлон» на Курфюрстендамме, где мне предстояло прожить две недели в качестве гостя министерства пропаганды. Там меня ждало приветствие от начальника геббельсовского департамента д-ра Леопольда Гюттерера и конверт с деньгами на «карманные расходы за пределами отеля».

Я тут же поехал на поезде в Гюккштадт к Эллинор и Рихарду. Болезнь и расстроенные нервы оставили на сестре свой след, к чему я отчасти был подготовлен. Во время моего короткого пребывания у них она доверительно сообщила мне, что ей помогает держаться только связь с одной аптекой, которая сверх квоты снабжает ее сильно действующим средством, которое называется мелиссенгейст и содержит алкоголь. Брак с Рихардом и годы, прожитые в Германии под бомбежками и с перманентным пребыванием в больницах, был для Эллинор длинной чередой несчастий. Но об этом никто не знал, пока что не знал.

Мы с Рихардом обсудили, как мне отказаться от работы в «Эерферлаге» так, чтобы это было пристойно и не обидно, ведь мне предстояло объясняться с высокопоставленными господами, поскольку я приехал сюда как гость. Мы решили, что в виде извинения надо сослаться на то, что меня интересуют другие планы, касающиеся норвежско-немецкого культурного сотрудничества после войны. Мы придумали некий проект, чтобы Геббельс почувствовал, что имеет дело с культурой, во многом не уступающей культуре его страны и — правда, этого я ему сказать не мог — в настоящее время даже превосходящей ее. В общем, я просто извинился, сказав, что полностью поглощен разработкой этих планов, что я весьма ему благодарен, но, к сожалению, вынужден отказаться.

Рихард напечатал все мои аргументы на пишущей машинке, я взял их с собой в Берлин и отправил почтой д-ру Гюттереру, а заодно попросил устроить мне встречи с ведущими представителями культурной жизни Германии — изобразительного искусства, театра, кино и т. д.

Пришел список с названиями институтов и именами. Некоторые из них я помню. Один очень любезный пожилой господин руководил официальной галереей. Он знал нашего норвежского художника Й. К. Даля{120} и сравнивал его с крупнейшим немецким романтиком Каспаром Давидом Фридрихом. Я заговорил о Мунке, но он сразу перепугался и замял разговор. Они в своих музеях уже давно сняли со стен его работы. Ведь я понимаю, что он лично, так же как и уважаемый д-р Гуденрат в рейхскомиссариате, не сторонник такой цензуры, но ничего нельзя поделать.

Следующая личность, перед которой я предстал, был чиновник из рейхсфильмкамеры, фамилии его я тоже не помню. Мрачный, надменный, то немногое, что он знал о норвежском кино, он произнес свысока, впрочем, возможно, оно того и заслуживало. Я из вежливости согласился с его отзывом. Больше я ни с кем не встречался, по правде сказать, я рассматривал эти визиты как своего рода извинение перед «Эерферлагом».

Но одно действительно важное задание я получил еще в Норвегии. Макс Тау дал мне небольшой пакет, в котором лежали кусок мыла и несколько плиток шоколада. К пакету была приложена записка со словами: Den lieben Eltern[47]. Он боялся, что даже через меня кто-нибудь проследит, кому предназначался этот пакет.

Я отправился к фру Леонард в «Дойче Бухгемайншафт», которая обещала передать этот пакет дальше по известному ей адресу — в еще не уничтоженный еврейский дом для престарелых. И она просила меня передать Максу уверения в том, что его родители пока что получают материальную поддержку, пути для передачи такой поддержки еще существовали.

Берлин в октябре-ноябре 1941 года был невеселый город, несмотря на крупные военные победы и политическую демонстрацию силы перед нейтральными странами Европы. Война тут не была популярна. Улицы и дома стояли затемненными, в магазинах почти отсутствовали товары, которые можно было бы счесть предметами роскоши. На улицах в районе Курфюрстендамм и Зоо, всегда залитых светом и бурливших жизнью, зеркальные стекла витрин были закрыты ставнями, оставлявшими лишь маленькие просветы посередине. Серая и зеленая военная форма не делали картину более светлой, как и гремящие марши и шлягеры, доносившиеся из репродукторов в ресторанах. На лицах людей была написана усталость, и даже горе. В сумерках я прогуливался по Тиргартену и под деревьями старой Будапештер Штрассе, где когда-то жил. Храм Поминовения кайзера Вильгельма и Романское кафе стояли на своих местах, но все стало иным. И я думал: Эдвард Мунк словно видел все эти перемены, когда писал бледные лица встречных людей. Как и в картине «Вечер на улице Карла Юхана», бледные лица берлинцев здесь тоже были символом страха и тяжелых предчувствий.

Внешне Берлин вроде и не пострадал от английских бомбардировок. Какое-то количество бомб на него, конечно, упало, но разрушения немедленно разбирали и обносили забором. На сигналы тревоги, иногда звучавшие по ночам, почти никто не обращал внимания, и в ресторане и барах отеля «Адлон» жизнь шла своим чередом, без всяких препон и ограничений. Уже и не помню, были ли мне выданы продовольственные карточки. Недостатка в еде и напитках, во всяком случае, не было. В этом отеле — кстати, единственном, который еще сохранился в середине войны, когда все остальные берлинские отели лежали в руинах — останавливались иностранцы, к тому же его посещали партийные боссы, художники и люди, с которыми по тем или иным причинам следовало обращаться бережно, а потому здесь еще сохранялся уровень обслуживания мирного времени, которого в других местах уже давно не было.

Однажды я ехал в лифте рядом с высоким мощным человеком, которого сразу узнал, — это был граф Люккнер, любимый персонаж газет и иллюстрированных журналов, известный своим героизмом в Первую мировую войну и последующими заслугами на службе в морской авиации, а также необыкновенной силой — ему ничего не стоило разорвать пополам толстую телефонную книгу.