Святослав Рыбас - Сталин

Еще один участник событий, причем более информированный — Микоян, свидетельствует иначе.

«Я хорошо помню некоторые обстоятельства, связанные с операцией и смертью Фрунзе. В двадцатых числах октября 1925 г. я приехал по делам в Москву и, зайдя на квартиру Сталина, узнал от него, что Фрунзе предстоит операция. Сталин был явно обеспокоен, и это чувство передалось мне. „А может быть, лучше избежать этой операции?“ — спросил я. На это Сталин ответил, что он тоже не уверен в необходимости операции, но на ней настаивает сам Фрунзе, а лечащий его виднейший хирург страны Розанов считает операцию „не из опасных“.

„Так давай переговорим с Розановым“, — предложил я Сталину. Он согласился. Вскоре появился Розанов, с которым я познакомился годом раньше в Мухалатке. О нем я знал также и от одного из его непосредственных помощников, моего школьного товарища доктора Гардишьяна, с восхищением отзывавшегося о Розанове как о великом хирурге и превосходном человеке.

Пригласив Розанова сесть, Сталин спросил его: „Верно ли, что операция, предстоявшая Фрунзе, не опасна?“

„Как и всякая операция, — ответил Розанов, — она, конечно, определенную долю опасности представляет. Но обычно такие операции у нас проходят без особых осложнений, хотя вы, наверное, знаете, что и обыкновенные порезы приводят иной раз к заражению крови и даже хуже. Но это очень редкие случаи“.

Все это было сказано Розановым так уверенно, что я несколько успокоился. Однако Сталин все же задал еще один вопрос, показавшийся мне каверзным:

„Ну, а если бы вместо Фрунзе был, например, ваш брат, стали бы вы делать ему такую операцию или воздержались бы?“ — „Воздержался бы“, — последовал ответ. Ответ нас поразил. „Почему?“ — „Видите ли, товарищ Сталин, — ответил Розанов, — язвенная болезнь такова, что, если больной будет выполнять предписанный режим, можно обойтись и без операции. Мой брат, например, строго придерживался бы назначенного ему режима, а ведь Михаила Васильевича, насколько я знаю, невозможно удержать в рамках такого режима. Он по-прежнему будет много разъезжать по стране, участвовать в военных маневрах и уж наверняка не будет соблюдать предписанной диеты. Поэтому в данном случае я за операцию“.

На этом наш разговор закончился: решение об операции осталось в силе.

В день, когда Фрунзе прооперировали, я вновь был у Сталина. Здесь же находился и Киров, приехавший по делам из Ленинграда. Решили без предупреждения врачей посетить Фрунзе и втроем направились в Боткинскую больницу. Там нашему приходу удивились. Заходить к больному не рекомендовали. Кроме Розанова, там были Мартынов и Плетнев (последний спустя десяток лет проходил как подсудимый по одному из процессов и был осужден по обвинению в том, что по заданию Ягоды способствовал смерти М. Горького и других лиц).

Подчинившись совету врачей, мы написали Михаилу Васильевичу небольшую теплую, дружескую записку с пожеланиями скорейшего выздоровления. Писал ее Киров, а подписали все трое. Однако все сложилось трагично. 31 октября 1925 г. Фрунзе не стало»141.

Правда, Микоян добавляет, что Сталин мог «разыграть» его, и вообще достаточно было «обработать» анестезиолога. Но общая картина, переданная Микояном, и поведение Сталина убедительно показывают, что версия о спланированном устранении Фрунзе сомнительна. Эта версия подобна позднейшему утверждению Троцкого, что Сталин отравил Ленина.

От фрунзенской легенды за версту веет «мадам Литературой», и не случайно повесть Пильняка часто используется как убедительное доказательство: иных доказательств умысла Сталина не существует. Если посмотреть на ситуацию глазами спецслужб, то станет очевидно, что для ликвидации неугодного человека можно применить более простые средства. В конце концов Политбюро могло просто сместить Фрунзе, если тот был опасен. Да и Зиновьев с Каменевым на заседании Политбюро проголосовали за хирургическую операцию Фрунзе.

Попытка некоторых историков перенести в 1925 год обстановку 1937 года психологически понятна, но исторически непродуктивна. В 1925 году все политическое руководство жило по другим законам. Это подтверждает хотя бы наблюдение Кагановича:

«Сталин никогда не заискивал ни перед кем. Ему это претило… Это оригинальный человек, между прочим. Причем его надо брать по временам, по периодам, разный он был. Послевоенный — другой Сталин. Довоенный — другой. Между тридцать вторым и сороковыми годами — совсем другой. Он менялся. Я видел не менее пяти-шести разных Сталиных»142.

Серьезный историк Адам Улам об этой версии смерти Фрунзе пишет: «Это было клеветой, и, возможно, что Пильняку подсказали эту историю, чтобы нанести удар по Сталину».

Шестого ноября председателем РВС и наркомом был назначен Ворошилов, именно с этого времени снимается своеобразный мораторий «на агентурную разработку слухов о заговоре».

«Уже в декабре 1925 г. секретный агент ОГПУ Овсянников информировал руководство о том, что „в настоящее время среди кадрового офицерства и генералитета наиболее выявилось 2 течения: монархическое… и бонапартистское, концентрация которого происходит вокруг M. H. Тухачевского“. Вскоре тот же агент уже называл ряд командиров РККА из бывших офицеров, „которые якобы входили в кружок Тухачевского“, который стали называть „бонапартистским“.

С 1926 г. было выделено специальное наблюдательное „дело Тухачевского“ для агентурного наблюдения „кружка бонапартистов“. В связи с его разработкой начали привлекаться к негласному сотрудничеству с ОГПУ некоторые сослуживцы М. Тухачевского в качестве секретных агентов»143.

После назначения Ворошилова среди высшего комсостава начались перестановки, а должностные обязанности Тухачевского стали сокращаться. 13 ноября 1925 года из структуры Штаба РККА были выведены Инспекторат, Управление боевой подготовки, а также Четвертое управление (Разведуправление). Позднее, 18 февраля и 22 июля 1926 года из Штаба РККА были переданы в Главное управление руководящих кадров Красной армии вся мобилизационная работа и Военно-топографический отдел. Несколько близких Тухачевскому офицеров были понижены в должностях или уволены.

Но вернемся к конфликту внутри «тройки». На пленуме перед XIV съездом эмоциональный Дзержинский заявил Крупской: «Вам, Надежда Константиновна, должно быть очень стыдно как жене Ленина идти в такое время с современными кронштадтцами. Это — настоящий Кронштадт».

Назвав ленинградских оппозиционеров «Кронштадтом», Дзержинский точно определил характер предстоящей борьбы.

Отчетный доклад на съезде сделал Сталин в спокойном и деловом ключе. Он много места уделил экономике, обратил внимание на то, что из-за позиции крестьян экспортный и импортный планы пересмотрены. Это означало — уменьшены. Тем не менее докладчик не предложил форсированного наступления на деревню, он определил, что в партии есть два «уклона» — «правый», то есть уступки кулаку, и «левый», то есть борьба с кулаком. Хотя он сказал, что «оба уклона „хуже“», второй уклон был выделен особо, так как «ведет к разжиганию классовой борьбы в деревне, к возврату комбедовской политики раскулачивания, к провозглашению, стало быть, гражданской войны в нашей стране и, таким образом, к срыву всей нашей строительной работы, тем самым — к отрицанию кооперативного плана Ленина в смысле включения миллионов крестьянских хозяйств в систему социалистического строительства»144.