Раиса Кузнецова - Унесенные за горизонт

Пришлось вернуться. Нагрузилась вещами и так, мелким шагом продвигаясь с тесной толпой в душном тоннеле, вышла наконец на платформу, где стоял эшелон. Вагоны подали пассажирские, на что никто из нас даже и не надеялся. Заведующая книжной редакцией Клара Ефимовна Фастовская с сестрой шли первыми, они заняли среднее купе, куда пригласили меня и супругов Берлянт.

Поезд на Свердловск

Вагон начал обживаться ― рассовали по полкам вещи, на столиках появилась еда, кто-то в соседнем купе спросил, будет ли чай; сделалось душно. Я сняла пальто и села у окна. На улице уже рассвело. По перрону все еще семенили мелкой побежкой скособоченные тяжелой поклажей эвакуанты. И вдруг ― Алеша. Подумала ― галлюцинация. Лицо, загородив свет, прильнуло к стеклу. Я вскочила и, спотыкаясь о неубранные из прохода вещи, выбежала на платформу:

― Алеша!

Через секунду я зависла над асфальтом в крепких объятьях. С ноги свалилась туфля, и, опасаясь, что ее куда-нибудь отфутболят, я робко попросилась вниз.

― Боже, как же ты меня нашел? У нас срезали все телефоны! ― сказала, ощупью возвращая обувь на место.

― Забежал к тебе, а мне сказали, что взяла вещи и ушла. Я домой. Созвонился с товарищем, и мы решили, если не устроимся с эшелоном, идти пешком до Горького. И всю ночь просидели в тоннеле, в том, что ближе к метро. А утром слышу, ― продолжал Алексей, ― приглашают профсоюзников. Решил искать. И, как видишь, нашел!

― Поедешь со мной? ― спросила я.

― Конечно!

― У нас берут людей строго по списку, за этим следит староста вагона...

Вдруг невдалеке от нашего вагона я увидела товарища Брегмана. Помахала ему рукой.

― Это начальник нашего поезда, ― пояснила я Алеше и потянула его за руку. ― Пошли! Он хорошо ко мне относится. Надеюсь, не откажет!

― Успели? ― спросил Брегман, улыбаясь.

― Товарищ Брегман, у меня личная просьба! Разрешите вместе с нами поехать писателю Мусатову

― Не могу, ― у них свои эшелоны, а у нас каждое место на счету.

― Но я очень, очень прошу вас, он должен поехать вместе со мной!

― А кто он вам?

― Муж, ― выпалила я и с испугом взглянула на Алексея.

― Да, это моя жена, ― подтвердил он.

—Почему же сразу не внесли в списки как члена семьи?

― продолжал допрашивать Брегман.

― Я хотела, чтобы он уехал с писательским эшелоном, он сперва согласился, а потом не решился оставить меня одну...

― Что же делать, если муж... ― Брегман пристально посмотрел на Алешу. ― Поезжайте.

Алеша побежал за вещами ― их сторожил товарищ, а я вернулась в вагон.

― Нашелся мой муж, ― торжественно объявила я. ― Поедет с нами.

― Что ты выдумываешь, ― засмеялась Клара Ефимовна. ― Еще вчера у тебя не было никакого мужа!

― Вчера не было, а сегодня есть, самый что ни есть законный, в списках вагона значится!

― Я могу подтвердить, ― заступился Миша, ― Рая вчера очень о нем беспокоилась. Это замечательно, что он нашелся!

Вошел Алексей с большим крапивным мешком, перевязанным веревкой, с заплечинами, как у рюкзака. Я познакомила его со своими товарищами. Он забросил мешок на полку, сел со мной рядом. Завязался шутливый разговор о том, какая же я скрытная ― вышла замуж, и молчок. Алеша смущенно улыбался, я отбивалась, аргументируя свое поведение желанием проверить прочность отношений.

― Я ведь уже обжигалась ― вот и дую на холодное!

Нашу беседу прервало появление в окне еще одного лица.

Тут уж вскочили все, кроме Алексея, и вышли на перрон. Это был технический редактор издательства Генрих Рогинский. С Берлянтами его связывала многолетняя дружба, основанная на безнадежной влюбленности в жену Миши Асю, сотрудницу газеты «Труд».

Рогинский громко обратился ко мне:

― Хотите, чтоб меня, как еврея, немцы в первую очередь повесили? Вы составляли списки?

Я вспомнила прощальные взмахи платка Эсфири, и в сердце пробрался неприятный холодок.

― К сожалению, не я. А то, что вас не включили, ― безобразие! По приезде будет много работы, а как без техреда?

― В самом деле, ― усмехнулась Клара Ефимовна, ― это невероятное упущение. Как хорошо, что вы пришли! Рая, попросите товарища Брегмана, включить его в список!

― Нет уж, пойдемте вместе, я только что выступала в роли просительницы.

Пошли, объяснили ситуацию, и наше купе пополнилось еще одним пассажиром. Счастливый Рогинский тут же захватил боковую полку и улегся.

Эшелон еще долго стоял у вокзала; затем поехали, но радость была преждевременной: нас покатали по окружной дороге, завезли на окраину Москвы, и тут мы простояли остаток дня и всю ночь. Вновь была яростная бомбежка в западной части города. С гневом и страхом смотрели мы на зарево пожаров и слушали глухие разрывы бомб. Под утро 18 октября наш состав наконец двинулся. Замелькали знакомые платформы Казанской железной дороги: Вешняки, Люберцы, Раменское.

Куда нас везут, сколько времени будем ехать, было неизвестно.

Рогинский попросил меня выйти с ним в тамбур вагона:

― Что случилось? ― спросила я.

― Я голоден, ― сказал он. ― Я выехал из Москвы с одной булкой в кармане. Будут нас кормить?

― Не знаю, ― ответила я. ― Но неужели вы можете думать, что мы, ваши товарищи, дадим вам умереть с голоду? Ведь вас уже угощали!

― Да, конечно, но как будет дальше?

Вернулись в купе.

― Товарищи, ― обратилась я к спутникам. ― Неизвестно, будут ли нас в дороге кормить и сколько времени будем ехать!

Поэтому предлагаю все, что у кого есть, свалить в общий котел и питаться, определив норму в соответствии с нашими запасами.

Предложение было принято. Больше всего продуктов оказалось в мешке у Мусатова ― не меньше полусотни различных консервов. А кроме того ― большой чайник и здоровенная кастрюля. Я вложила в пай хлеб, мешок манной крупы, сюда же пошли колбаса и сыр, приобретенные мной во время «великого стояния». Хоть и небольшие, запасы еды оказались у всех, кроме Рогинского.

К вечеру проехали «Куровскую». Что-то нас всех поразило... Ну, конечно! Станция освещена! Значит, закончилась «зона затемнения», догадались мы, и на душе сразу стало как-то легче ...

На длительных остановках Алеша добывал кипяток, и мы варили на костре манную кашу ― это был единственный вид горячей пищи в нашей дороге. Утром и вечером ― консервы с хлебом, который стали выдавать в поезде, иногда с селедкой. Но манная каша особенно нравилась, хотя варили ее без молока и сахара. Рогинский заявлял, что кашу терпеть не может, но все же под общий смех ел, гримасничая, как ребенок. Бегать за кипятком категорически отказался. Мишу не пускала Ася: