Жак де Ланглад - Оскар Уайльд, или Правда масок

10 марта Оскар Уайльд пришел к известному адвокату сэру Эдуарду Кларку, единственному, кому было по силам успешно противостоять опаснейшему Карсону. Кларк согласился на защиту только при условии, что Уайльд поклянется, что невиновен в деяниях, в которых его обвиняют. И Уайльд поклялся.

13 марта он уехал с Бози на неделю в Монте-Карло, где беззаботно сорил деньгами в то время, как судьба уже затягивала его петлю. Вернувшись в Лондон, он остановился в отеле «Кэдогэн» и занял пятьсот фунтов на судебные расходы у Эрнеста Леверсона, только что бездумно спустив целую сотню во время своего сумасшедшего путешествия. Затем он отправился к ясновидящей Робинсон, которая предсказала ему победу. В гостинице, куда он вернулся чуть позже, его ожидало письмо адвоката, в котором перечислялись свидетели, которых намерена была пригласить на слушание противная сторона: Альфред Вуд, Эдвард Шелли, Альфонс Конвэй, Сидни Мейвор, Фред Аткинс, Морис Шваб, Чарльз Паркер, Эрнест Скарф, Уолтер Грэйнджер и мальчик-посыльный из «Савоя» Танкард… Каждого из них он приглашал в отдельный кабинет на ужин, за которым следовало более или менее продолжительное совместное пребывание в «Савое» или в «Альбермэйле». К этому добавлялись «Хамелеон», «Портрет Дориана Грея», письма к Дугласу. Фрэнк Харрис умолял его забрать жалобу, пока не поздно. Бози, тоже очень озабоченный, молчал. Бернард Шоу считал, что только ирландская гордыня не позволила ему в тот момент признать свое поражение. Уайльд ничего не слышал и никого не слушал. Он витал в облаках, словно зачарованный приближением опасности, того «иного», чего он так ждал после Алжира.

3 апреля 1895 года Джон Шолто Дуглас, маркиз Куинсберри предстал перед судом по обвинению в том, что написал и обнародовал не соответствующий действительности текст клеветнического и оскорбительного характера по отношению к г-ну Оскару Уайльду в виде адресованной ему визитной карточки. Зал суда Олд-Бейли был переполнен, и судье Джастису Коллинзу с большим трудом удалось успокоить публику. Защита в липе Эдварда Карсона заявила о невиновности маркиза, подтверждая это тем, что указанный текст был написан обоснованно и в интересах общественного блага.

Сэр Эдуард Кларк первым взял слово и напомнил суду уже известные факты. Он обратил внимание на значение нанесенного оскорбления, ведь обращено оно было против художника, достигшего огромной известности; хотя написанное не было обвинением «в самом тяжком преступлении против личности», данный текст тем не менее давал основания предполагать, что ответчик считал истца виновным в таком оскорблении. Данная ситуация усугублялась тем, что защита маркиза утверждала, что текст написан обоснованно, то есть что мистер Уайльд виновен не в том, что принимал некую позу, а в том, что на самом деле вел антиобщественный образ жизни. Доводы защиты не были оглашены, однако они содержали ряд конкретных обвинений, а также имена тех, кого мистер Уайльд якобы склонил к тому, чтобы совершить вместе с ним «тяжкое оскорбление личности».

Теперь ответчик должен был доказать справедливость своих заявлений при помощи свидетельских показаний. Адвокат Уайльда рассказал о его блестящей карьере, начиная с Тринити-колледжа и заканчивая созданием пьесы «Как важно быть серьезным», подробно остановившись на его знакомстве с Дугласом, с маркизом Куинсберри, а также упомянув о «Хамелеоне» и о «Спирит Лэмп». По поводу стихотворения «Гиацинт» он дал такие объяснения: «Слова, использованные здесь, могут показаться необычными членам суда, которые привыкли иметь дело с более прозаическими и общепринятыми оборотами речи, но мистер Уайльд, будучи поэтом, считал это письмо стихотворением в прозе, выражением истинного поэтического чувства, не имеющего ничего общего с омерзительными и отвратительными намеками, высказанными защитой в своем заключении…»[492] Сэр Эдуард Кларк напомнил о том, что маркиз, который намеревался устроить скандал на премьере спектакля «Как важно быть серьезным», уже был однажды уличен в аналогичном проступке, когда выкрикивал оскорбительные реплики на премьере пьесы Теннисона «Предвестие мая».

Таким образом, суду предстояло решить, является ли признаком безумия факт появления на спектакле с целью учинить скандал путем оскорбительных выкриков или путем оставления букета из овощей. Получив унизительную карточку, мистер Уайльд, который, из уважения к семье Дугласов, оставлял без ответа предыдущие выходки, не мог стерпеть подобное оскорбление. В качестве оправдания защита маркиза настаивала на аморальности «Дориана Грея» и публикаций в «Хамелеоне»; однако указанные факты не могли быть вменены в вину Уайльду, поскольку «Дориан Грей» не содержит ничего, что не соответствовало бы нормам морали, а что касается «Хамелеона», то сам мистер Уайльд публично осудил это издание.

Затем адвокат ответчика вызвал истца, который сообщил свой возраст: тридцать девять лет — при этом Карсон чуть не вскочил с места, — рассказал о своих встречах с маркизом, о шантаже со стороны Вуда и Аллена, о вторжении Куинсберри в его дом на Тайт-стрит и завершил свою речь словами: «В доводах защиты нет ни слова правды». Слово вновь взял адвокат Карсон:

— Вам не тридцать девять, а сорок один год[493], поскольку, согласно вашему свидетельству о рождении, которое находится у меня в руках, вы родились 16 октября 1854 года.

— Поздравляю, вы очень сильны в арифметике.

— Являетесь ли вы автором новеллы «Священник и служка»?

— Нет.

— Считаете ли вы ее безнравственной?

— Хуже того, она скверно написана.

— Вы полагаете, что ваши собственные произведения способствуют повышению нравственности?

— Я не стремлюсь быть ни нравственным, ни безнравственным, я стремлюсь только к красоте. Вдохновение исключает понятие нравственности или безнравственности.

В течение всего допроса смех и одобрительный шепот неизменно сопровождали реплики Уайльда, который чувствовал себя в своей роли очень уверенно, излагая с некоторой долей иронии Карсону и публике принципы своей философии:

— Первейшей целью жизни является реализация самого себя, а добиваться этого посредством удовольствия гораздо элегантнее, чем через несчастье. Я продолжаю утверждать, что истина прекращает быть таковой, когда в нее начинают верить более одного человека; в этом и заключается мое метафизическое определение истины — это нечто настолько личное, чего не в силах постичь два разума одновременно. И наконец, ни одно произведение искусства никогда не выражает ни малейшего мнения, так как само понятие о мнении принадлежит людям, которые не являются художниками, поскольку их точка зрения никого не интересует…