Борис Шапошников - Воспоминания о службе

Между тем стоявшей на границе дивизии был дорог каждый час. Поэтому я предложил начальнику дивизии объявить об отмобилизации ее частей. Произносивший громовые речи на Радугском поле, Новиков замялся и спросил, не сделает ли на нас начет контроль, если мобилизации не будет. Я успокоил его, что все сойдет благополучно, и получил разрешение.

Вечером 16 июля послал полкам распоряжение о начале с 17 июля общей мобилизации дивизии. В Петркув был командирован второй старший адъютант для мобилизации обозов 2-го разряда частей дивизии. Таким образом, не уведомляя начальство, 14-я кавалерийская дивизия с утра 17 июля еще до объявления общей мобилизации фактически к ней приступила. Зевать не приходилось!

Семьи офицеров уже выехали из Ченстохова. Я поселился в штабе, а свою квартиру, расположенную недалеко от него, предоставил Новикову, чтобы в случае тревоги он мог быстро явиться в штаб. К утру 17 июля в Ченстохов начали прибывать из лагерей эшелоны 7-го стрелкового полка. В тот же день в штабе было получено донесение о прибытии 14-го драгунского полка в Калиш, а 14-го уланского полка в Кельце и Пиньчув.

17 июля все части дивизии, за исключением обозов 2-го разряда в Петркуве, были отмобилизованы. Вечером этого дня начальник 14-й кавалерийской дивизии, как начальник Ченстоховского гарнизона, получил телеграмму об общей мобилизации, первым днем которой определялось 18 июля. На следующий день началась мобилизация в 7-м стрелковом полку и на Ченстоховском сборном пункте.

18 июля кончилась моя работа в качестве исполняющего должность начальника штаба дивизии. Из штаба округа на эту должность приехал штаб-офицер для поручений полковник Генерального штаба В.Н. Дрейер. Когда я служил в Ташкенте, он командовал для ценза ротой, а затем до 1906 года был помощником старшего адъютанта штаба округа.

Сын полковника артиллерии Дрейера, служившего также в Ташкенте, Владимир Николаевич вел довольно рассеянный образ жизни, являясь представителем «золотой молодежи» в Ташкенте. Женатый на красивой молодой блондинке, правда недалекой, он вскоре бросил ее, увлекшись другими женщинами.

Затем Дрейера перевели на Запад, и я вновь столкнулся с ним уже в 1913 году, когда он был штаб-офицером для поручений при штабе 14-го корпуса. В служебном отношении Дрейер имел хорошую репутацию способного штаб-офицера, но его авантюристические наклонности не только не уменьшались, но даже развивались. Когда вспыхнула болгаро-турецкая война в 1912 году, он какими-то путями устроился корреспондентом «Нового времени» при болгарской армии. Попав в среду корреспондентов-авантюристов, Дрейер быстро почувствовал себя в своей сфере. По своему характеру он отличался известной долей нахальства. По каким-то причинам ему было предложено оставить болгарскую армию и вернуться в Россию. Высокий, крепко сложенный мужчина, по натуре настоящий военный человек, но не из скромных, он стремился за счет других выдвинуться и при случае не прочь был приукрасить в донесениях свои подвиги.

Храбрости необычайной, Дрейер быстро оценивал обстановку, всегда предпочитал бой, не вдаваясь глубоко, целесообразен он или нет. Хотя 18 июля Дрейер и был прислан для исполнения должности начальника штаба дивизии, по существу, вся тяжесть работы по штабу осталась на мне. Дрейер ждал открытия военных действий, а черновая, штабная, работа его не интересовала, да он ее и не любил.

К вечеру 18 июля все части дивизии с тылами заканчивали мобилизацию. Пограничные посты свертывались в пешие и конные сотни. 7-й стрелковый полк в первый день мобилизации разослал команды для приема людей и лошадей, и, таким образом, роты его оказались без людей.

При планировании мобилизации в Польше считалось, что из призываемых возрастов польского населения до 20 % не явится. Между тем на Ченстоховском сборном пункте получалась иная картина: явились не только подлежащие призыву, но и добровольцы. Всех нужно было принять, провести через медицинские комиссии и переправить на правый берег Вислы по нарядам. Не хватало вагонов, поэтому часть мобилизованных пришлось отправить походным порядком на Петркув и уже там посадить в воинские эшелоны.

В самом городе Ченстохов мобилизация, конечно, внесла некоторую нервозность. На главной улице днем и ночью толпилась публика, достаточно было по улице проехать автомобилю, как все настораживались. Вообще же все шло спокойно и нигде порядок не нарушался, хотя в городе и его окрестностях жило много немцев. Особых мер против них предпринято не было.

Ночь и день 19 июля протекали в обычной мобилизационной работе. Старший воинский начальник явно не справлялся с работой, в чем я убедился сам, зайдя на сборочный пункт. Решено было командировать ему в помощь, а вернее, просто заменить полковником из штаба 14-й пограничной бригады и дать несколько врачей, чтобы ускорить осмотр призывников.

Около 5 часов дня было получено донесение из Мысловице от ротмистра пограничной стражи, что мост через реку Черна-Пшемша, соединяющий русскую железную дорогу с австрийской, взорван. Почти одновременно пришел об этом запрос и из штаба округа. Туда донесли, что ротмистр отстранен от командования, чего в действительности сделано не было. Попытка взорвать мост у Сосновец, соединяющий русскую дорогу с германской, не удалась: немцы открыли пулеметный и ружейный огонь, Очевидно, у того ротмистра был старый красный конверт с надписью «Вскрыть по объявлении мобилизации», а в содержимом конверта указывалось о взрыве мостов. Второй старший адъютант находился в Петркуве, и проверить, точно ли он заменил пакет, пока было нельзя.

С точки зрения дипломатии и пропаганды этот взрыв мостов, конечно, имел значение. В полученных через агента германских газетах от 20 июля было жирным шрифтом напечатано о «враждебных действиях России против Австрии», о взрыве русскими железнодорожного моста через реку Черна-Пшемша, у Мысловице.

На границе с Австрией все было спокойно. Иное дело в Германии. Уже в ночь на 19 июля разведывательные части дивизии и пограничники сообщили, что за германской границей слышен колокольный звон и зажжены вехи. Так традиционно немцы объявляли об угрожающем войной положении. Днем 19 июля это подтвердила и агентура.

Мой постоянный и проверенный агент — поляк из Заверн, — оказался военнообязанным и призывался по мобилизации. Я приказал воинскому начальнику передать его в штаб 14-й дивизии на укомплектование, приобрел ему повозку и пару лошадей для разъездных надобностей, пополнил его гардероб на случай переодевания.

Медленно проходил день и вечер. Я прилег подремать, когда около 11 часов вечера меня разбудил дежурный по штабу. Он принес телеграмму из Петербурга, адресованную начальнику гарнизона Ченстохова. Она гласила: «Германия объявила нам войну. Сухомлинов». Немедленно доложив эту телеграмму начальнику штаба и позвонив начальнику дивизии, отправился к другому телефону, соединившему меня со станцией Гербы-прусские, вызвал к телефону командира разведывательного эскадрона 14-го гусарского полка и передал ему приказание о немедленном переходе границы и уведомлении о том же второго командира эскадрона, стоявшего южнее, у деревни Конописка, с приказанием и ему начать разведку с переходом границы. Командир эскадрона со станции Гербы просил подождать часа полтора, так как темно, кругом лес, ничего не видно… Дав согласие, я вернулся к себе в комнату.