Константин Сапожников - Солоневич

Летом 1937 года братья Солоневичи возбудили ходатайство о разрешении им въезда во Францию — на международную выставку. И желанные визы они получили! Их первые впечатления о стране были неблагоприятными: рост социальной напряжённости, наличие «предреволюционной» ситуации, дух конфронтации, овладевший французами, — всё это было видно невооружённым глазом. Французы жаждали перемен.

Иван так вспоминал об этой поездке: «Ровно двадцать лет спустя после нашей революции, в 1937 году, я попал в Париж, во время парижской всемирной выставки. Я не был на положении туриста. Мне приходилось вести поистине чудовищную работу, и не было никакого времени следить за французским общественным мнением, и не было даже времени посетить выставку. Были основания опасаться коммунистического покушения, и мои друзья держали меня в положении, так сказать, „усиленной охраны“. Я видел очень мало. Но то, что я видел, было жутко. На улицах Парижа появились те же зловещие люди, как и на улицах Петербурга 1917 года. Было ясно: французские недоноски собираются следовать примеру русских недоносков… Были времена „народного фронта“, и „пролетариат“ шатался по митингам… Воздух Парижа пах Керенским. И Лениным — тоже. Только в отличие от русского примера соответствующий Ленин пришёл из Германии. Сейчас принято ругать Гитлера — не хочу хвалить его и я. Но всё-таки думаю, что победа Гитлера обошлась Франции дешевле, чем обошлась бы победа Тореза».

Приёмом «эмигрантской массы» в Париже Иван остался доволен: его знают, его работу ценят, у него есть последователи:

«Переполненные залы, в них сливки всей национальной эмиграции. Банкеты в нашу честь — галлиполийцев, моряков, РОВСа, казаков, „Возрождения“ и других. Штабс-капитаны таксисты, установившие для нас дежурства своих такси. Русские семьи, зазывавшие на русский борщ. Две случайные поездки на случайных такси, и — бывает же так — оба раза попались русские шофёры. При попытках платить: „Нет уж, И. Л., мы вас знаем — с вас ещё деньги брать!..“ Вместо франков просто крепкое рукопожатие».

Чекисты не спускали с «гастролёров» глаз. В информационной сводке ИНО НКВД о европейском турне Солоневичей было отмечено, что братья не добились тех результатов, на которые рассчитывали:

«Небезызвестные Солоневичи — проездом из Парижа — уже несколько дней находятся в Брюсселе. Выступили с тремя лекциями-докладами 8, 10 и 13 августа, которые не представили никакого интереса и построены главным образом на воспоминаниях прошлого. Братья стремятся объединить вокруг себя русскую эмиграцию, за исключением младороссов, евразийцев и других левых организаций, и войти в контакт с троцкистами (Солоневичи говорили о необыкновенной храбрости и гении Троцкого). Будучи в Париже, они вели переговоры с руководителями всевозможных национальных партий, пытаясь пролезть в их вожди. Переговоры с НТСНП не привели к каким-либо результатам, хотя братьям была обещана поддержка (на самом деле парижское отделение НТСНП резко настроено против Солоневичей). Приблизительно такой же ответ братья получили от Российского национального объединения (Гукасов и К°).

В Брюсселе братья организовали боевую дружину, дав ей название — РОС. В неё вошла воинственно настроенная молодёжь… Этот отряд в настоящее время занят охраной Солоневичей».

После лекционного турне Иван возвращался в Софию без Бориса, который задержался в Брюсселе лечить глаза. Зрение его снова стало сдавать. Ещё год назад — при их постоянном безденежье — это вызвало бы серьёзные проблемы. Но сейчас было проще: газетных доходов вполне хватало, чтобы оплатить услуги лучших специалистов. Тамара торопила мужа с приездом: для очередного номера не хватало материалов. На этот раз Иван не забыл о подарках: купил французские духи и журналы мод, которые попались на глаза. На обратном пути под стук вагонных колёс стал набрасывать карандашом фрагменты статей для «Голоса России». Газета не должна выдыхаться: без актуальных, полемически поданных тем, безжалостных оценок и логически безошибочных выводов, к чему он уже приучил своих читателей, газета обречена на прозябание и упадок. Сколько их было — таких провалившихся попыток! Достаточно побывать в эмигрантских библиотеках: невостребованные, с неразрезанными страницами журналы и тощие подшивки газет, которые бесполезно пылятся на полках. Нет, надо писать так, чтобы глагол жёг сердца людей и сейчас, и через десятилетия.

В дни пребывания Солоневичей во Франции русскую колонию сотрясал очередной скандал. В газете «Возрождение» (от 6 августа 1937 года) была опубликована заметка о подозрительной встрече лидера младороссов Казем-Бека с «советским» графом Алексеем Алексеевичем Игнатьевым в кафе «Коаяль». Если до этого контакты младоросской партии с представителями СССР были под вопросом, то «секретное свидание» в кафе, на котором присутствовал ещё один «советский, явный чекист», продемонстрировало эмиграции, что прежние смутные подозрения имели реальную основу. Движение младороссов находится под контролем сотрудников ГПУ-НКВД! Нет, не напрасно они объявили себя «второй советской партией»!

Скандал нарушил гармонию отношений великого князя Кирилла Владимировича с младороссами. До происшествия в «Коаяле» он симпатизировал программе партии и поддерживал контакт с её руководством через своего представителя, великого князя Дмитрия Павловича. Казем-Бек был вхож в близкое окружение Кирилла, являясь при нём своего рода официальным «политическим обозревателем». Вождь младороссов очень осторожно, без нажима пользовался доступом к Кириллу для разъяснения партийных целей, задач и идеологии партии. Для великого князя они не могли не быть притягательными. Младороссы считали идеальным государственным устройством самодержавную монархию, но не ту, что была предательски разрушена в феврале 1917 года, а обновлённую — надклассовую, трудовую и социальную. Весьма привлекательной казалась Кириллу Владимировичу магическая формула младороссов — «Царь и Советы». Освобождённые от контроля большевиков, Советы вполне могли стать самостоятельными органами самоуправления, успешно взаимодействовать с представителями монаршей власти на местах и в центре. Но теперь, когда Казем-Бека подстерегли в «советской компании», рассчитывать на его политический проект стало невозможно. Эмиграция расценила бы это как вызов.

Казем-Беку пришлось подать в отставку, которая великим князем была принята не без сожаления. Для него, без всякого сомнения, это было грустное прощание с манящей иллюзией возвращения на трон, созданной в воображении талантливого, лично преданного ему человека, умевшего увлечь магнетизмом своих слов любого слушателя…