Протопресвитер Михаил Польский - Новые мученики российские

Государь готов был всегда услужить всем, без различия положения. В Дармштадте, во время прогулки инкогнито, он подбежал, поднял и подал потерянный пакет кучеру почтового фургона и тем спас почтальона от служебных неприятностей. Таково было смиренное христианское сердце юного русского государя.

Одна еврейка, не имевшая права въезда в Петербург и получившая отказ в этом, обратилась на высочайшее имя с просьбой разрешить ей приехать к больному сыну. Государь положил резолюцию: «Не может быть такого закона, который не позволил бы матери приехать к больному сыну».

Государь тратил, как теперь доподлинно установлено, на дела благотворительности и неожиданную помощь колоссальные суммы из личных средств, ограничивая в то же время себя в личном обиходе. Он носил много раз штопанную одежду… Через любимую учительницу своих детских лет, имевшую к нему доступ во всякое время, государь освобождал от платы учащихся своими взносами и отпускал крупные суммы на благотворительность из своих личных средств. После беседы с нею он всегда шепотом просил ее никому ни слова не говорить о его помощи. И она, памятуя просьбу царя, никому в своем ведомстве не говорила, кто дает эти средства.

Во время маневров подъезжал экипаж с завтраком для государя и его свиты. «А для них закуска имеется?» — спросил государь, показывая на солдат, державших лошадей его и его свиты. Оказалось, что для них ничего не приготовлено. И только тогда, когда все солдаты получили свою долю, государь подошел к своему завтраку. После этого для солдат свиты также всегда привозили пищу.

Обходя один военный лазарет, государь увидел, что у койки одного хирургического больного стоит часовой. Узнав, что на койке лежит подлежащий военному суду дезертир — «самострел», которого ожидает по выздоровлении самая тяжкая кара, — государь сказал: «Скажите кому следует, что я прощаю этого преступника. Довольно с него одной русской пули, наказавшей его…» И преступник после выздоровления был помилован.

Посещения государем лазаретов с ранеными были преисполнены самых трогательных эпизодов, в которых сострадание его сердца было явлено не только в словах и делах милосердия, но и в слезах, которые он едва мог скрывать. В вестибюле покидаемого лазарета он одевал шинель и крупные слезы капали из его глаз, ибо только что один лишенный рук и ног просил: «Ты все можешь, государь, прикажи, чтобы меня умертвили…»

Служащий, попавший под взыскания и наказания, страдающий от своей оплошности, мог испытать всю чуткость государя, который всячески старался показать, что он простил виновного. Проявления этой обыкновенной чуткости государя, переходящей границы обычной человеческой доброты, внимания и ласки, испытывали на себе близкие к нему люди, которых служба сводила с ним. Они видели, что эти чувства мог проявить только человек родной, только отец, который при промахах своего сына, сам страдает от стыда и вины, которые испытывает сын и нежно и ласково устраняет это страдание сугубым вниманием. Так, по оплошности других, один офицер на корабле, сопровождавшем яхту государя, попал под арест. Выяснив эту ошибку, государь не только обласкал пострадавшего, но и перевел его на свою яхту.

После одного парада государю предложили смотреть казачью джигитовку. «Нет, нет, — ответил государь, — я знаю как это красиво, но в прошлый раз разбился один казак, и после этого мы не можем себе позволить такое удовольствие»…

Подписывая награждения орденом св. Георгия за взятие неприятельской батареи кавалерийской атакой и видя, что этот подвиг стоил слишком больших потерь, государь с грустью и недовольством сказал: «Для чего же мне эта батарея?..» Частный маленький успех, конечно, не стоит таких жертв.

Начальник жандармов обещал государю, что сотню лет не будет никакой революции в России, если государь позволит произвести пятьдесят тысяч казней. Император с ужасом и негодованием отверг это предложение. За все его царствование количество казней едва ли превысило четыре тысячи, за те уголовные и политические убийства и грабежи, за которые законы всех стран мира также карают. Ни в какой пролитой в его царствование крови государь не был повинен, ибо карал закон. Но как ничтожно это количество неизбежных жертв для охраны общественного благополучия перед теми десятками миллионов убийств, которое потом совершили убийцы и самого императора.

Революционную болезнь государь был всегда готов лечить милостью и прощением, если только искали их. Невеста одного студента, приговоренного к смертной казни по политическому делу, поздно вечером подала флигель-адъютанту государя прошение о помиловании.

Так как исполнение приговора было назначено на следующий день, то адъютант дерзнул просить царского камердинера вызвать государя из спальни. Выйдя, государь написал телеграмму министру юстиции о приостановке исполнения приговора и, крепко пожимая руку полковника, похвалил его за смелость и решительность и за данную самому государю возможность сделать доброе дело. Государь не только помиловал студента, но даже отправил его в Крым лечиться от туберкулеза, причем деньги на это были выданы из собственных средств государя.

Государь любил простых людей. Особенно он хорошо относился к докторам, священникам и другим простым чинам. Во внутреннем мире крестьянства, составлявшего три четверти его подданных, государь искал те черты, которые были ему дороги. Его простую, незлобивую, беспритязательную, глубоковерующую, застенчивую натуру тянуло к бесхитростным людям с душою простого русского человека. Это любовное чувство к народу наблюдали все во время многочисленных разговоров его с крестьянами. Государь однажды обнял и поцеловал старика, который от волнения и чувств не мог произнести заготовленную речь, ибо эти чувства были государю дороже слов. В преданность и верность себе этого народа он верил до самой своей смерти.

В высказываниях государя о своих врагах никогда нельзя было уловить ни малейшего оттенка раздражения. На выраженное однажды по этому поводу удивление государь сказал: «Эту струну личного раздражения мне удалось уже давно заставить в себе умолкнуть. Раздражительностью ничему не поможешь, да к тому же от меня резкое слово звучало бы обиднее, чем от кого-нибудь другого».

Что бы ни происходило в душе государя, он никогда не менялся в своих отношениях к окружающим его лицам. В минуту страшной тревоги за жизнь единственного сына, в котором сосредоточилась вся его нежность, кроме некоторой молчаливости и еще большей сдержанности, в нем ничем не сказывались пережитые им страдания. В дни, когда на выздоровление больного было мало надежды, министр спросил его о состоянии цесаревича. И он ответил тихим и спокойным голосом, полным простоты и правды: «Надеемся на Бога».