Борис Грибанов - Женщины, которые любили Есенина

Избежать встречи с Есениным было невозможно — орбиты, по которым они вращались, постоянно пересекались.

Действительно, дня через два в какой-то редакции Надя Вольпин совершенно случайно столкнулась с Есениным. Он тут же принялся ее уговаривать отправиться вместе с ним обедать в «Стойло Пегаса». И быстро уговорил. К ним присоединились и Мариенгоф с Анной Никритиной и еще какие-то приятели Есенина.

Мариенгоф окинул Надю Вольпин критическим взором.

— А вы располнели, — бросил он.

— Вот и хорошо: мне мягче будет, — усмехнулся Есенин, с вызовом глянув на Никритину, и по-хозяйски обнял Наденьку за талию.

Ее покоробило от циничных слов Есенина, от его самонадеянного тона. Она понимала, что тем самым Есенин поддразнивает Мариенгофа и Никритину. Наденька знает, что она действительно чуточку пополнела — когда Есенин уехал за границу, она была серьезно больна — шел процесс в легких, но к его возвращению процесс вроде бы приостановился, и Вольпин слегка располнела.

А в «Стойле Пегаса» развернулось широкое застолье. Есенин пил только вино и придирчиво следил за тем, чтобы тарелка Наденьки не оставалась пустой.

Есенин был в тот вечер необычно разговорчив, но рассказывал он вовсе не о Европе и Америке, а вспоминал родную Рязанщину, расхваливал свою мать, описывал, какая она была красавица.

Заговорили о поэзии. Есенин горячо подхватил эту животрепещущую тему:

— Кто не любит стихи, — провозглашал он, — вовсе чужд им, тот для меня не человек. Попросту не существует!

Есенина попросили почитать что-нибудь свое. Он охотно согласился. Среди стихов, которые он читал, оказалось одно из числа посвященных Августе Миклашевской. Разговор, естественно, перекинулся на нее. Кто-то сказал:

— Говорят, на редкость хороша?

Другой голос перебил:

— Давненько уже говорят. Надолго ли хватит разговору?

На что Есенин с усмешкой отозвался:

— Хватит… года на четыре.

Надежду Вольпин задело пренебрежительное отношение к представительнице слабого пола, о которой была уже наслышана, и она выпалила:

— Что на весь пяток не раскошелитесь?

Опять чей-то голос:

— Не упустите, Сергей Александрович, если женщина видная, она всегда капризна. А эта уж очень, как я слышал, хороша.

Есенин поморщился и бросил (не в угоду ли Наденьке Вольпин):

— Только не в спальне!

Наденька уже настолько разъярилась, так в ней взыграла женская солидарность, что она готова была дать Есенину пощечину. А вскоре ей пришлось обижаться уже не за Августу Миклашевскую, а за себя.

Кто-то из сидевших за столом перевел разговор на Надю Вольпин:

— На что они вам, записные красавицы? Ведь вот рядом с вами девушка — уж куда милей. Прямо персик!

Есенин тут же оживился, и в голосе его прозвучали нежность и сожаление:

— Этот персик я раздавил!

Раздраженная Вольпин парировала:

— Раздавить персик недолго, а вы зубами косточку разгрызите!

Есенин крепко обнял ее и сказал:

— И всегда-то она такая ершистая!

А дальше он и вовсе разоткровенничался, не чувствуя, видимо, всего цинизма своих слов:

— Вот лишил девушку невинности и не могу изжить нежность к ней.

А еще через несколько фраз добавил:

— Она очень хорошо защищается!

У Наденьки не хватило сил и решимости на то, чтобы встать и уйти. Потом они вышли из «Стойла Пегаса», по традиции посидели недолго у памятника Пушкину на Тверском бульваре, заглянули в какое-то кафе, выпили по чашечке черного кофе. Есенин неожиданно начал выяснять отношения, причем перешел на «ты»:

— Я знаю, — сказал он, — ты не была мне верна.

Надя пресекла эту фамильярность:

— Вы мне не дали права на верность.

Есенин рассмеялся.

Потихонечку они добрели до Волхонки и оказались в Надиной комнате. И тут все зароки, которые давала себе Надежда Вольпин, рухнули, и они оказались в постели.

Утром, уходя, Есенин сказал серьезно:

— Расти большая.

Как-то в сентябре Есенин с Надей Вольпин шли по Тверской и встретили Галю Бениславскую. Есенин подхватил и ее, и они втроем зашли в кафе Филиппова. Есенин стал жаловаться на боли в правом подреберье.

— Врач, — сказал он — грозит гибелью, если не брошу пить!

Наденька со своим остреньким язычком не удержалась от глупой шутки:

— Белая горячка все-таки почтенней, чем аппендицит. Приличней загнуться с перепоя, чем с пережора.

Бениславская набросилась на Надю:

— Вот такие, как вы, его и спаивают.

Есенин расхохотался. А Вольпин удивилась, она знала, что Галя Бениславская всячески старается очернить ее в глазах Есенина, но не подозревала, что та таит в себе столько злобы. Сама она Есенина ни к одной женщине не ревновала. Она была девушка умная и давно раскусила Есенина — поняла, что он по-настоящему женщин не любит, он «безлюбый Нарцисс» — любит себя одного.

Той же осенью Есенин затащил Вольпин в какую-то поэтическую компанию. Его попросили почитать стихи. Он охотно согласился. Читал из «Москвы кабацкой», потом из нового цикла «Любовь хулигана». При этом подчеркнул:

— Посвящается Августе Миклашевской.

Поэт Сергей Клычков сердито заметил:

— Пушкин любил Волконскую десять лет, прежде чем посвятил ей стихи. Ты же и десяти недель не знаком с женщиной, а уже, извольте, посвящаем ей чуть ли не книгу стихов.

Есенин, как ни странно, начал оправдываться:

— Да разве это к Миклашевской? Это к женщине вообще. Русский поэт — к русской женщине.

И добавил, искоса глянув на Наденьку:

— Вольпин знает.

А Надя с вызовом бросила:

— Нет, Вольпин не знает. Ничего Вольпин не знает.

Она лукавила, на самом деле она знала многое. Чуть позже Надежда Вольпин напишет в своих воспоминаниях:

«Любовь хулигана»… В жизни-то хулигана нет, есть лишь поза хулигана в стихах. Нет и его любви — есть жажда полюбить. Ты сказал: «Стихи не к Миклашевской, они к русской женщине вообще, и в частности, знаешь сама, к тебе». Нет, неправда. На стихах отпечаталось и что-то от облика твоей красавицы, даже ее имя обыграно.

Это все останется в моих думах, но в них я тебе никогда не признаюсь, мой бедный друг!»

В октябре того же двадцать третьего года в «Стойле Пегаса» произошел многозначительный разговор. К столику, где сидела Вольпин, подошел Иван Грузинов, давно друживший и с ней, и с Есениным. За его спиной маячила фигура пьяного Есенина. Грузинов стал просить Вольпин:

— Надя, очень прошу вас, очень: уведите его к себе. Прямо сейчас.

— Ко мне? — удивилась Вольпин. — Насовсем? Или на эту, что ли, ночь? Как вы можете о таком просить?

— Поймите, — говорил Грузинов, — тяжело ему с Галей! Она же…